Он вспомнил, что впервые услышав голос Ларисы Борисовны по телефону, отчего-то подумал про осеннее солнце, была в его интонациях мягкая и ненарочитая теплота. Она и в самом деле была похожа на осень, спокойную, неяркую, уже простившуюся с летом и приготовившуюся с мудрым смирением ждать холодов. На ее милом обыкновенном лице уже были заметны первые морщинки, а на висках просвечивала седина, которую она, судя по всему, не собиралась прятать под слоем краски. Кажется, она была ровесницей Анны — и полной ее противоположностью в манере держаться, двигаться, говорить, прикасаться к клавишам. Анна всегда и всех, особенно новых знакомых, будоражила, провоцировала, непременно старалась взять беседу в свои руки и произвести впечатление (надо признать, ей это всегда удавалось), она обожала покорять и нравится, она сама скорее походила на лето в его излете — еще рыжее, еще яркое, еще солнечное, не собирающееся сдаваться на милость листопада и первых льдинок…
Как странно, усмехнулся своим мыслям Моцарт. Я сравниваю Анну с женщиной, которую едва знаю. Я сравниваю несравненную Анну с другой женщиной. И я нахожу общие черты. Виновато колдовское фортепиано, это оно наводит морок и внушает странные мысли. На самом деле ничего этого нет. И быть не может.
За чаем он вдруг ощутил странное желание рассказать Ларисе Борисовне о том, что с ним случилось, как он живет последние месяцы, и что значит для него появление в его жизни музыки, а значит, и Ларисы Борисовны… ну, или наоборот. Сначала он удивился этому странному желанию, потому что отродясь у него не было желания исповедоваться ни перед попами, ни перед друзьями, ни — классика жанра — перед случайным попутчиками. Но та странная мелодия, которую он ощущал в последние дни, неожиданно окрепла, кто-то незнакомый наконец заиграл увереннее, почти не сбиваясь.
И потом, когда они уже пили чай, Моцарт, отдаваясь во власть этой мелодии, вдруг сказал просто и как бы между делом:
— А вы знаете, от меня жена ушла. Уехала с любовником в Израиль. Я хотел отравиться, но у меня не получилось. Меня Надежда спасла. А потом я придумал заниматься музыкой.
Он замолчал. Ждал ответа? Сочувствия? Ответной искренности? Он и сам не знал. Но чувствовал, что от того, что скажет его собеседница, зависит очень многое. Сорвется мелодия в режущий диссонанс или взлетит, увлекая его за собой, освобождая его от тяжести последних месяцев. Понимал, что это странно и глупо, но — молчал. И ждал.
Лариса Борисовна тоже молчала, старательно разглаживала пальцем скатерть. Моцарту стало стыдно за свой глупый, неподобающий мужчине порыв, за неуместные ожидания ответных откровений от малознакомого человека, и он мучительно стал искать слова, чтобы как-то выйти из ситуации. Но тут Лариса Борисовна подняла на него глаза — и в этом взгляде, как в зеркале, он легко прочел свои собственные метания, все мучительные вопросы, на которые, скорее всего, ни у кого и не может быть ответа.
— Близкие уходят, — тихо и медленно сказала она. — От меня ушел брат, потом мама. Сейчас уходит папа, и это… это очень тяжело. Конечно, я понимаю, у вас другая ситуация, ваша супруга сама приняла решение… оставить вас. Но зато она жива-здорова и, наверное, счастлива. Если вы ее на самом деле любите, вы можете постараться радоваться хотя бы этому.
— Она меня предала, — отрезал Моцарт. — Даже не поговорила, не объяснила. Я ее ненавижу. И ее любовника тоже. Чему тут прикажете радоваться?
— Мы не на войне, Евгений Германович. Возможно, у нее просто не хватило сил сделать своими словами вам еще больнее. Но представьте, что ваша супруга, женщина, которую вы любите, не уехала в другую страну, а… — Лариса Борисовна замялась, не желая произносить слово, которое напрашивалось. — Ушла, как мои близкие. Вообще, насовсем… вы поняли. Просто подумайте…
— Я бы тогда тоже умер, сразу, — не стал даже думать Моцарт.
— Вот видите, — наконец печально, но все же улыбнулась его собеседница. — А пока все живы…
— Что — пока все живы? Что дальше, раз все живы? — потребовал Моцарт, ему казалось, что вот-вот и он все же получит ответ, который нужен ему, как воздух.
— Надо жить. Простите меня, другой мудрости я не знаю. Но я человек верующий, мне проще.
— Я тоже хотел бы, — признался Моцарт, — Но не умею.
— Вам труднее, — согласилась Лариса Борисовна. — Но вы справитесь. Вы сильный человек.
Моцарт перевел дух и тоже зачем-то поразглаживал пальцем скатерть, как это делала только что его гостья.
— А знаете, что мне батюшка наш однажды сказал, когда я вот так же, как вы сейчас, сказала ему, что в моей жизни радости было гораздо меньше, чем потерь? Он рассердился и сказал, что счастье не выдается, как приданное. Счастье человек ищет сам, каждый свое собственное, только для него существующее. И рано или поздно находит, порой в самых неожиданных местах — кто в делах, кто в людях, кто в природе, кто в себе, кто в вере. Кто-то находит огромное, раз и навсегда, а кто-то — маленькое, для других невидимое и оттого непонятное.
— А вы нашли? — спрашивая, Моцарт уже успел проклянуть себя за несдержанность.
