Они молчали, слушали, думая каждый о своем и глядя, как на ветровое стекло упало несколько капель дождя. Прямо над ними нависла тяжелая фиолетово-серая туча, она расползалась, занимая все небо и не оставляя робкому октябрьскому солнцу никаких шансов, как крокодил в сказке Чуковского. Когда смолкли раскаты аккордов, неожиданно показавшихся Моцарту вовсе не торжественными и красивыми, а тяжелыми и мрачными, как эта туча, он спросил:
— Я чем-то расстроил вас?
— Просто совпадение. Или нет? Все притягивается одно к одному, — покачала головой Лариса Борисовна. — Папа… он любит слушать романсы. Вернее, мама любила, а папа всегда считал, что романсы — это глупо и скучно. Он вообще всегда был равнодушен к музыке, разве что если играл военный оркестр. Но когда мама умерла, осталось много пластинок, и он стал их слушать. Сперва просто в память о маме, слушал и плакал. Это было так страшно…
Лариса Борисовна замолчала, запрокинула голову, чтобы не пролились слезы, перевела дыхание. Моцарт не выдержал и накрыл ее руку своей.
— А потом привык, что ли. И даже полюбил их. У нас дома огромная коллекция. И сейчас они у меня везде, вы удивитесь. Папа просит, и я включаю.
Лариса Борисовна достала телефон, пальцы вспорхнули над клавиатурой, и зазвучали сперва аккорды, потом голос, глубокий, сильный, но будто не дающий себе воли:
— Ночь напролет соловей нам насвистывал, город молчал, и молчали дома…
— Не выключайте, — попросил Моцарт. Он знал, что не найдет слов, чтобы ее утешить, а так можно было просто сидеть с ней рядом, держать за руку, молчать, слушать, смотреть, как по окнам уже стекают дождевые потоки. Моцарт хотел было включить дворники, но передумал — зачем? А голос все пел, все рассказывал о молодости и о любви, которой не суждено было сбыться, о том, что все проходит слишком быстро и непоправимо, а осязаемыми становятся только воспоминания.
— Теперь я вас расстроила, да? — тихо спросила Лариса Борисовна, когда последние ноты истаяли в наступившей тишине. — Я сама уже устала от этих слов и этой музыки, они постоянно в голове у меня звучат. Но если я начну разговаривать о чем-то, я просто расплачусь. Там, в палате, держусь. А тут…
Она попыталась улыбнуться, но губы задрожали, и улыбка вышла жалкой, беззащитной.
— Не надо было вам приезжать. У вас своих забот полно, а тут еще я…
Порыв ветра швырнул на стекло желтый кленовый лист, и тот прижался изо всех сил, распластался — и замер. Они оба уставились на маленькое неуместное солнце, и тут Моцарта осенило.
— Дело в том, что я не просто так приехал. Ну то есть не совсем просто так. Мне очень нужен ваш совет. Только давайте я вам еще кофе налью, и себе тоже.
Он сочинял на ходу, никакой совет ему был не нужен, но нужно было немедленно чем-то отвлечь Ларису Борисовну, чтобы стоявшие в ее глазах слезы не пролились. А пока суетился, наливал кофе и подсовывал так и не тронутое до сих пор пирожное, подумал — а почему бы и нет? Со стороны, говорят, виднее, и к тому же, прожив тридцать лет с одной женщиной он, похоже, все-таки разучился понимать остальных. То есть понимать-то он их понимал, конечно, но что с этим пониманием делать — не имел представления.
— Дело в том, что у нас с Надеждой Петровной вчера вышла неприятная история. Она вернулась от брата и опять принялась за мои домашние дела. Она стирает, гладит, готовить, прибирает. Пыль вытирает каждый день! У меня нет столько пыли, сколько ей надо! Она даже обувь мне чистит, понимаете? Я не успеваю заметить, когда она чистит мою обувь и прекратить это! Она опекает меня, как младенца, хотя в этом нет необходимости, потому что я все умею делать сам!
— Надежде Петровне нравится вам помогать, она чувствует себя нужной, — кивнула Лариса Борисовна, осторожно делая глоток кофе и — ура! — примеряясь к пирожному. Кажется, сработало!
— А я вчера решил заплатить ей деньги за работу, — признался Моцарт. — Подумал, что у нее только пенсия, и что…
Лариса Борисовна повернулась к нему, ожидая продолжения.
— Она сказала, что я дурак, бросила все и ушла. Ключи от квартиры оставила на тумбочке. Котлеты сгорели. Сковородка испорчена, — без утайки перечислил все проблемы Евгений Германович и спросил. — И что мне теперь делать?
— Со сковородкой? — мягко улыбнулась Лариса Борисовна. — Выбросить и купить новую. А с Надеждой Петровной… вы и сами знаете. Поговорить и помириться.
— А если я не хочу… мириться? — с интонацией упрямого подростка спросил Моцарт.
— А чего вы хотите?
— Я хочу невозможного, — признался он. — Я очень ей благодарен, она поддержала меня, она меня, можно сказать, спасла. Мы с ней сто лет знакомы, мы вместе работали, она много лет помогала нам по дому, все так. Но я не хочу вести с ней совместное хозяйство! Я хочу сам, извините, разбираться со своим грязным бельем, решать, когда мне обедать, что купить на ужин и чем заняться вечером! Я не хочу отчитываться перед ней, когда приду с работы или со встречи с друзьями, вы понимаете?
— А вы ей говорили об этом?
— Говорил! Но она меня не слышит!
