«Я представляю это так. Сентябрь. Ну пусть конец сентября, и деревья за окнами уже желтые, очень красиво. Я открываю дверь своим ключом. Ты дома, я приеду вечером, чтобы ты был дома. Я не буду звонить, чтобы не видеть изумление на твоем лице, когда ты откроешь мне дверь и замрешь на пороге. Поэтому я просто пройду, возьму Бунина (Ты думаешь, почему Бунин? Не знаю. Красивый переплет, наверное), достану это письмо и протяну тебе. Я боюсь, что опять не смогу говорить, горло перехватит. Я сяду в кресло, ты сядешь напротив, и будешь читать. А я буду смотреть, как ты читаешь. Интересно, ты убрал с пианино мой портрет или оставил? Убрал, наверно. Ну все, читай, не отвлекайся, я коротко…»
Лариса взглянула на Моцарта исподлобья, хотела что-то сказать. Читай, — глазами попросил он.
«Мне предстоит операция. У нас ее не делают. А я теперь гражданка Израиля, и у нас самый низкий процент смертности от всякой бяки, включая и мою. Почему я не сказала тебе правду? Дело в том, что болеть тем, чем больна я, очень страшно, больно и даже унизительно, потому что обреченность и беспомощность унизительны сами по себе. Но я собираюсь жить, и поэтому я выдержу. Пусть я буду лысая и, наверное, с дыркой в голове, но я буду живая. Отращу немного волосы и приеду к тебе. А ты этого не выдержал бы. Мою «измену» ты переживешь, ты сильный. Ведь ты поверил, да? И хорошо. Ты будешь пить, ругаться, ненавидеть меня и весь мир, но ты справишься. А моя болезнь тебя убьет, потому что ты ничего не сможешь сделать, ничем не сможешь мне помочь. Только смотреть, как я умираю. И ждать. Такие настоящие мужчины, как ты, Женя, не умеют терпеть и ждать, и надеяться на один шанс из ста, для вас это смерти подобно. И то же самое касается мамы, она тоже человек действия. Ты согласен? Нет? Прости, я так решила, я имею право. У меня нет сил на нас двоих.
Но все уже позади. Я вернулась. Я тебя люблю. И всегда любила. Прости меня, пожалуйста».
Лариса не поднимала глаз от письма, по ее щекам текли слезы. Моцарт молчал. Кажется, он тоже плакал, когда читал в первый раз. Но этого никто не видел.
— Ты сказала — если она вернется… — откашлявшись, проговорил Евгений Германович. — Я все думал потом — в самом деле, а что будет, если она вернется? Что я буду делать, что чувствовать? И понял, что я не смогу…
— Не надо сейчас, Женя, успокойся…
— А теперь… — Моцарт с усилием потер ладонями лицо. — Она хотела меня уберечь. Она решила, что ей проще одной. Она решила, что я переживу и справлюсь. Она решила! А теперь она решила, что это и есть любовь. И что эта любовь лежит на том де месте, где ее оставили, и можно взять ее, встряхнуть, и пользоваться заново.
— Она тебя любит, Женя…
— Нет. Я не знаю, как объяснить, но чувствую, что нет. Она меня сочла обузой и просто отодвинула, вынесла за скобки. Я все это время, что прошло после ее отъезда, задавал себе разные вопросы, искал на них ответы… И почти нашел! Понял, как буду жить. А сейчас все надо начинать с начала? Где это начало, черт побери?! Как будто шел, шел, увидел впереди свет — и вдруг опять уперся в стену.
Они помолчали.
