— Я боюсь подходить слишком близко. Там соберутся друзья, настоящие друзья твоей молодости, с которыми у вас целая общая жизнь позади, горы и еще много чего. И я. Нет, я понимаю, что я тоже твой друг. Погоди, послушай. Дружба — это прекрасно, это очень-очень важно, насколько — я только сейчас, благодаря тебе, начала понимать. Но дружба может быть… как бы это сказать? Понимаешь, она может быть и ближе, и дальше. Она может быть и на «вы», и на «ты», в зависимости от обстоятельств. Я боюсь перейти грань. Боюсь тебя потерять. Я тогда не смогу… Прости, я плохо объясняю.
— На мой возраст намекаешь? — отчаянно попытался обратить все в шутку Моцарт, пораженный, как она почти слово в слово повторила не озвученные им мысли. — Не дождетесь, как говорится. Обещаю жить до ста лет. Или пока Рахманинова не научусь играть, или кто там у вас самый сложный, Петя говорил, что он?
— Нет, конечно, нет, — Лариса уже не улыбалась, смотрела печально, но без тени сомнения. — Если твоя жена вернется… Она имеет право.
Это был не вопрос, скорее, утверждение. Моцарт замолчал, крайне озадаченный таким поворотом. И понимая, что у него нет ответа на этот вопрос — что он будет делать, если Анна вернется.
— Вот видишь. Я закомплексована, да. И несовременна. Но себя ведь не переделаешь, да и зачем? Если честно, то я даже на «вы» с тобой боюсь переходить, хотя это и смешно.
— А все, дело сделано! — развел руками Моцарт. — Что ж, нам спешить некуда. Как мы установили в самом начале, зима длинная… Я не понял, загранпаспорт у тебя все-таки есть?
Вернувшись домой, Евгений Германович быстро переделал все домашние дела, их было на удивление немного, хотя Надежда Петровна, занятая подготовкой к переезду и прочими первостепенно важными хлопотами, в последние дни заглядывала к нему редко и ненадолго. А вот поди ж ты, ничего не развалилось, он не умер от голода, коты, кажется, даже поправились, и у Маруси почти отросла шерсть. Он еще походил кругами по комнате, размышляя: завалиться в кресло с книжкой или дать телевизору шанс на реабилитацию… И уселся за фортепиано. Сыграл гаммы и все пьесы своего нехитрого репертуара, которым очень гордился, особенно, конечно, «Муркой» — своим исполнительским дебютом (как они все тогда были изумлены!) и романсом из «Метели» (только правая рука, но зато уже красиво, по-настоящему, с выражением, со всеми положенными
Улыбаясь, он положил руки на колени и стал думать о хорошем — пожалуйста. Через неделю Новый год. Завтра, да-да, завтра он поставит елку, то-то изумятся Тихон с Марусей. Будем надеяться, что они приличные коты и не разнесут эту елку вдребезги и пополам. Все постепенно налаживается. Все хорошо у Надежды, она носится, как электровеник и, кажется, впервые в жизни так счастлива. Довольны коты, сидят, ходят и спят бок о бок, и улыбаются. Петя весь в учебе и конкурсных хлопотах, и охотно берется передавать приветы Кате, значит, и у них все не так плохо. А летом он поедет в Непал. Они с Ларисой поедут в Непал. Или он должен поехать один, чтобы вернуться в прошлое, подвести все итоги и начать жизнь с чистого листа? Как она сказала… если Анна вернется, она имеет право.
В задумчивости Моцарт трогал клавиши, и они будто отзывались его мыслям. Анна впрямь может вернуться. Она всегда делает то, что считает нужным. Решила — и уехала. Захочет вернуться — вернется. А он, что будут делать он? Это вопрос его потряс. За прошедшие месяцы он уже прожил целую жизнь без нее, они показались ему такими же долгими, какими короткими вспоминались предыдущие тридцать лет. Все эти месяцы он прощался с Анной навсегда, пытался выстраивать жизнь без нее. А если она и в самом деле вернется, сможет ли он ее простить? Хороший вопрос. Анна и не подумает просить прощения. Она будет жить дальше и позволит ему так же свободно выбирать — жить рядом с ней или уйти, словом, поступить так, как он сочтет нужным. Это и есть, в ее понимании, свобода.
