Публичное одиночество полностью

Решить, допустим, иракскую проблему так, как ее пытаются решать, нереально. Потому что когда человек садится в самолет, сажает в него триста пассажиров и врезается в небоскреб, совершая таким образом чудовищный акт массового убийства, а его мать принимает поздравления за героический поступок сына и благодарит Аллаха за все, что случилось, – с этой женщиной решить вопрос путем ее экзекуции или расстрела невозможно. Нереально…

С чеченской проблемой то же самое. Привычным способом ее не решить. Путь один: надо сделать этих людей заинтересованными в том, чтобы Россия была нашей общей страной.

Русский офицер в вашем фильме воспитывает чеченского мальчика, взял его в свою семью. Наверное, не случайно зовут его дядя Володя?

Господь с Вами! Таких ассоциаций у меня и в мыслях не было.

Вот сейчас Вы на съемках «Утомленных солнцем – 2» столкнулись с разваленной нашей армией. Разве есть там такие идеальные офицеры, как в вашем фильме?

Есть. Они не идеальные, а настоящие.

И потом, где еще, как не в армии, искать такие понятия, как честь, долг? В гражданском нашем обществе честь отсутствует вообще как явление. В армии хотя бы есть эти два слова: «честь имею». По большому счету, тот персонаж, которого я играю, абсолютно железно выполняет то, что составляет смысл этих слов: «честь имею».

И он единственный персонаж, который в конце обретает имя, остальные ведь так и остаются безымянными.

Конечно. Потому что безликая масса равнодушна и бездеятельна. Имя есть у того, кто готов взять на себя личную ответственность.

Расскажите о двух чеченских мальчиках, которые сыграли подсудимого – в детстве и в настоящем времени.

Замечательные два братика Абти и Абди Магамаевы. Мама у них потрясающая. За несколько дней до съемок у них умер отец, я об этом потом уже узнал. По ней нельзя было догадаться – ни слезинки на глазах, такая же приветливая и ровная, как всегда. Очень внимательно и ревностно оберегала все обычаи, следила, чтобы все было точно. Героя в сценарии назвали Умарчик, она говорит – нет, неправильно. У нас звали бы Умарик. Я шел за ней просто след в след, прислушивался ко всем ее замечаниям. А мальчики ее танцуют в ансамбле. Когда мы закончили снимать последнюю сцену в Геленджике, был банкет. Старший, ему четырнадцать лет, подошел ко мне и говорит: «Я не знаю, какой получится фильм, но я хочу сказать Вам спасибо от всего чеченского народа».

Ксенофобия в нашем обществе – об этом тоже говорят герои фильма.

Наша картина очень русская. И патриотичная.

Но я уверен, что не может быть по-настоящему патриотичной картина, основанная на ксенофобии. Шовинизм и ксенофобия – это когда я люблю свое за счет других. Если утверждают: я лучше тебя. Эту тему я начал еще в «Урге», когда глазами русского шофера показывал совсем другой уклад жизни, непонятный для него мир.

Все иное, непривычное надо воспринимать с уважением, потому что так живут люди, это их выбор, их право.

Фильм предваряет эпиграф: «Не ищите бытового правдоподобия, ищите правду бытия». Как раз о правдоподобии я хотела бы спросить. В России – это известные цифры – всего 0,4 % оправдательных приговоров. Остальные – обвинительные.

Да. И в России не требуется единогласного решения суда присяжных – я это тоже знаю. Но так нужно для драматургии и для того, чтобы затеять большой диспут. Не только на экране, но и потом, после фильма. Я нутром своим чувствую, что эта картина очень важна для всех нас.

То есть Вы не будете очень огорчены, если в Венеции Вам не дадут приз?

Я буду огорчен, конечно. Но, так сказать, бытово огорчен. Получать призы очень приятно, не буду лукавить. Однако, по серьезному счету, никакие награды, независимо от того, получу я их или нет, не меняют моего отношения к этой работе.

Я уверен, что эта картина долгоиграющая. Мы ее делали душой, сердцем – не ради фестивалей, а для того, чтобы высказаться. Для меня принципиально важно, чтобы как можно больше людей ее посмотрело… (I, 127)

(2007)