Публичное одиночество полностью

В детстве Вы вместе с будущими зрителями ваших фильмов ходили в советскую школу с ее «патриотическим воспитанием», вас учили, что советский – это звучит гордо. Вы в то время чувствовали себя патриотом? Если да, то патриотом чего: ушедшей России дома вашего деда, советской России или какой-то своей России?

Так сложилось, что я, как ни странно, имел редчайшую возможность не отделять одно от другого. Конечно, здесь сказалось воспитание мамы. Она была 1903 года рождения, на десять лет старше отца. Мама никогда не вступала в партию, всегда ходила в храм, у нее был духовник, дома висели иконы. Если возникали вопросы, отец говорил начальству: «Ну что вы хотите, она 1903 года рождения, пожилой человек».

Благодаря маме исповедь и причастие для меня были естественной частью жизни, хотя головой я понимал, что это редчайшее исключение, и был очень осторожен. Помню очень стыдную для меня историю, случившуюся на Пасху, мне было тогда лет двенадцать-тринадцать. В храме ко мне кто-то подошел и тихо на ухо сказал: «Крестимся-то под пиджачком!» Это была правда. Хотя вместе с тем это было такое чувство почти катакомбного христианства…

Поэтому, несмотря на такую «двойную» жизнь, для меня православие как таковое, культура исповеди и причастия были органичны. У большинства моих современников подобного опыта не было. И теперь, когда сброшены оковы и люди приходят в храм, многим не так просто обрести себя. Один молодой генерал ФСБ мне признался: «Когда я захожу в костел, буддийский храм или синагогу и чувствую себя там туристом, это нормально, мне большего не надо. Но когда я понимаю, что в православном храме я стою и ничего не знаю, что и здесь я турист, мне тяжело. Но не могу просто так осенять себя крестным знамением. Я должен знать, понимать, чувствовать, зачем это делать, но меня не научили. Я ведь служил не Брежневу или Черненко, я служил Родине. Защищал ее так, как я понимал эту защиту». И я понимаю, что это трагедия. Обретение веры для таких людей – весьма мучительный процесс. Но сегодняшний их приход в Церковь – это серьезное дело. Я убежден, что те, кто пришли и не отступили, кто, вопреки возрасту, вопреки своему всему воспитанию пытаются воспринять и воспринимают истинные ценности русского православия, – это люди, совершившие серьезный подвиг. И это и есть то молодое православие, о котором я говорил.

А много сегодня таких?

Очень много. Я могу называть и называть имена. И даже среди тех, кого нередко несправедливо называют «подсвечниками».

И когда Вы приезжаете, скажем, в Дивеевский монастырь 1 августа и встречаете там немало чиновников, политиков и бизнесменов, Вы думаете, что большинство из них искренне стараются понять и почувствовать радость литургии?

Я совершенно убежден в том, что те, кто пришли туда не для того, чтобы повидать губернатора, приезжающего к трапезе, и не для того, чтобы повидать начальство, а прошли крестным ходом или пришли с утра, отстояли службу, чтобы потом приложиться к открытым мощам батюшки Серафима, – даже если они не воцерковлены по глубинному счету, они находятся на пути к этому.

И я их путь очень уважаю и ценю. (II, 55)

(2012)

Вопрос:1 февраля 2012 года участницы группы Pussy Riot осквернили храм Христа Спасителя. Что Вы по этому поводу думаете?

Я думаю, что сегодня православие – одна из самых молодых религий, молодых по энергетике, потому что никто не испытал того, что пришлось пережить Русской Православной Церкви в последний век. Но вот это истребление ее, которое, казалось, было абсолютно окончательным, не состоялось. Своим прорастанием, как травинка сквозь асфальт, Церковь доказала, что истребить ее не удастся. Недаром Бжезинский где-то, когда-то сказал, что коммунизм разрушен, теперь осталось разрушить русское православие. Потому что коммунизм был сдерживающей силой, вооруженной силой, активной силой, которая не давала проникнуть в то, что было непривычно (хотя своими же руками Православную Церковь уничтожала), и когда коммунизма не стало, то последним оплотом русского кода, генетического кода, русского ключа осталось православие.