Публичное одиночество полностью

Интервьюер:А главный враг православной партии – либеральная интеллигенция?

Тут не противостояние чему-то конкретному, а просто противостояние.

Существует одна замечательная театральная история, правдивая или нет, не знаю. Во МХАТе был актер, у которого волосы росли дыбом. И чего он только ни делал: брил их, носил берет, кепку, но они упрямо росли вверх. Наконец он плюнул на все и решил ходить так, как есть. Пришел в буфет, встал в очередь, а перед ним Борис Ливанов, который обернулся, увидел его и поздоровался: «Здравствуй, Коля». Тот гордо кивнул: «Здравствуйте, Борис Николаевич». Ливанов выждал паузу, потом опять обернулся: «Ты что, обиделся, что ли?»

Приблизительно то же самое хочется сказать и некоторым православным деятелям. Ну что такого случилось? Вы ведь дома, вы у себя. К чему же это сектантство? (II, 34)

Православие и социализм

(1992)

Ни в одной стране социализм не был тем, чем стал в России – религией, потому что при разрушении православия как столпа национального исторического самосознания (а оно основывалось на православной ортодоксальной идее), при вытравлении его, ниша эта не могла долго пустовать – «свято место пусто не бывает».

И очень своевременно православная идея заменена была идеей социализма, оказавшейся привлекательной хотя бы уже потому, что в ней люди увидели очень многое от христианских заповедей, и это действительно так.

Другое дело, что эти заповеди большевиками очень удачно перетасовывались…(II, 25)

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

(2005)

Интервьюер:Что страшнее предательства?

Страшнее этого может быть только отсутствие Бога в человеке и отсутствие потребности в Боге.

Одиночество – это отсутствие потребности в Боге. (1, 121)

ПРЕДКИ

(2005)

Интервьюер:Вы из древнего дворянского рода, ваши прапрадеды осмысленно и целеустремленно строили страну, их никто не заставлял, не уговаривал, не агитировал служить – они сами придумывали, решали, кого куда вести. У Вас, наверное, это вызывает серьезные чувства?

Да, я горжусь тем, что мои предки много сделали для страны.

Одно из первых упоминаний о нашем роде есть в летописи XIV века. Два моих предка стояли на Куликовом поле, и оба выжили, кстати говоря.

Это вызывает у меня внутреннее ощущение причастности к истории страны. Это непередаваемое, горячее, живое чувство.

Входить в храм, куда ходили твои предки, видеть склеп, где их могилы. Когда приезжаешь в Тотьму – приятно думать, что твой предок был тотемским воеводой. Приезжаешь в Рыбинск – и выясняется, что твой прадед был последним предводителем ярославского дворянства…

Эта связь времен, на мой взгляд, носит характер метафизический в большей степени. Пастернак замечательно сказал: «Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех». И это не ложная скромность! Это, конечно, ответственность огромная.

Вот это все, когда в твоем роду Голицыны, Трубецкие, много всего намешано… Это больше является сдерживающим центром, нежели наоборот, когда «а во мы какие…».

«Во какие» – это участь как раз тех, кто не чувствует ничего, только декларирует. А для нас – собранность и самодисциплина. И осознание того, что играть в эти игры опасно. В том смысле, что если ты трезво смотришь на себя, то от сопоставления со своими предками можешь ужаснуться – тому, как ты деградировал, по сравнению с ними.

Не хочется даже думать об этом… (II, 49)

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

(2005)

Я считаю, что преемственность для России – это единственный путь.

Преемственность!

Я монархист убежденный и убежден, что все равно для России лучшего нет. Понимаю, что мне сейчас скажут: «Да вы с ума сошли! Опять…».

Бог с ними.

Но я точно знаю, что, если не будет гарантий, что мы не будем все время менять лозунги и цвет знамен, мы не сможем нормально жить! (VI, 7)

ПРЕЗИДЕНТ И ПРЕЗИДЕНТСТВО

(1994)

Большинство людей, которые оказывались на этом месте, думали в первую очередь о том, как президентом стать.

Никто из них не думал, а как же перестать им быть?

Меня заинтересовал бы в первую очередь вопрос: зачем я туда иду? Что я должен сделать, чтобы достойно передать это место достойному, и самому уйти не вперед ногами, и не под зад коленом, и не с инсультом, и не в тюрьму. У тех же, кто рвется к президентскому креслу, одна задача – скорее занять его, а потом разберемся.

Потом не разберемся.

Ведь огромное число людей, которые пришли вместе с тобой, начинают, как снегоуборочные машины, грести под себя. Словом, вместо сытых, которых согнали, прилетели голодные, которые расхватают то, что осталось.