Марыся, услышав любимый голос, бросилась и наткнулась на широкую грудь мужчины. Ладомир обнял Марысю.
— Не волнуйся, — кочевники остались в степи, — теперь мы в безопасности. Голодная?
Ладомир внимательно, но ласково посмотрел на девушку. Ничего не сказав, Марыся, лишь помотала головой в знак согласия.
— Сиди здесь и ничего не бойся, я скоро приду, — с этими словами юноша скрылся среди темных деревьев.
Сев на траву, Марыся прижалась спиной к стволу дерева. Тяжелые веки опустились и девушка заснула. Сколько спала по времени, Марыся не знала. Проснулась от того, что чья- то рука аккуратно и нежно гладит по плечу. Испугавшись, Марыся отпрянула, но тут же спокойствие вернулось. Ладомир сидел рядом. Она не слышала, когда вернулся юноша. Ладомир разжег костёр и жарил на нем пойманного зайца.
— Просыпайся, — молвил Ладомир, подавая Марысе кусок мяса, — поешь. Тебе силы нужны. Далеко ещё ехать.
Марыся взяла кусок зайчатины и откусила. Сок брызнул на подбородок, смешиваясь с грязью и сажей. Она не обратила внимания.
— Так вкусно, — с набитым ртом, проговорила Марыся.
Марыся молчала, жадно вгрызаясь в дымящееся мясо. Замок… как давно это было? Тогда она понятия не имела, что вкус настоящей жизни — это вкус копченого зайца, украденного у лесного духа, и запах костра, за которым могут скрываться охотники.
— Ты голодная, вот и, кажется, что вкусно, — Ладомир отломил от тушки большой кусок мяса, — в замке такого не ела, поди. Там если и давали зайчатину, то не жаренную на костре, а с яблоками, да разными заморскими яствами.
— В замке много чего было, — уплетая с аппетитом, говорила девушка, — помню, на мой день рождения батюшка фазана велел запечь. Говорил, что лучше и вкуснее птицы нет. А я попробовала, и мне он показался таким ужасным, что я даже проглотить не смогла.
— Я никогда не ел фазана. Они в нашем лесу не водятся. Я глухарей, тетеревов бил. Но самое вкусное, это нянькины пироги.
— А мне профитроли нравятся. Сейчас бы съела целую дюжину их.
— Я такое не ел. Даже не знаю, как они выглядят, — усмехнулся Ладомир, представляя, как Марыся уплетает десяток каких-то диковинных шариков. Ему-то подавай кусок мяса, основательный и понятный. Его глаза в отблесках костра казались янтарными.
Марыся посмотрела на Ладомира, и они засмеялись. Профитроли казались такой невинной, домашней мечтой в этом диком, неизведанном лесу. Сытно поужинав, Марыся смотрела на играющие искорки, которые, словно стремясь отделиться от костра, взлетали вверх и тут же гасли. Она пыталась разглядеть в них будущее, хотя знала, что впереди лишь неизвестность.
— Замёрзла? — Нарушив тишину, спросил Ладомир. Его голос был низким, успокаивающим, словно шум листвы в летний день.
— Ага.
Ладомир подсел к Марысе поближе и обнял ее. Его объятия были сильными, надежными, как корни старого дуба. Марыся прижалась к нему, чувствуя тепло, исходящее от его тела. Он был ее щитом, ее каменной стеной.
— Так теплее. А теперь попробуй уснуть. Завтра тяжелый день будет.
Марыся была счастлива, что мужчина, ради которого она пожертвовала спокойной жизнью в замке, сейчас сидит рядом и обнимает ее.
— Расскажи мне про профитроли, — попросил он, чувствуя, как Марыся вздрагивает от его прикосновения.
— Это маленькие заварные пирожные, полые внутри. Их наполняют кремом, обычно ванильным или шоколадным. Сверху их поливают глазурью, иногда посыпают сахарной пудрой. Это… непередаваемо вкусно.
Ладомир представил себе это угощение: нежные, сладкие шарики. Совсем не то, что он привык видеть и есть. Он улыбнулся.
— Как думаешь, когда-нибудь мы их попробуем? Настоящие, с ванильным кремом и сахарной пудрой? — Вдруг спросила Марыся.
— Обязательно, — тихо ответила Ладомир, прижимая к себе сильнее девушку.
В темноте ее глаза блеснули каким-то нехорошим предчувствием. Он знал, что за ними по пятам идут люди, которым он перешел дорогу. И Марыся, сама того не желая, оказалась втянута в эту опасную игру. Профитроли казались сейчас такой нереальной, далекой мечтой, как и мирная жизнь, которую он отчаянно хотел построить с этой странной, загадочной девушкой.
Марыся была счастлива, что мужчина, ради которого она пожертвовала спокойной жизнью в замке, сейчас сидит рядом и обнимает ее. Тепло его тела проникало сквозь тонкое платье, согревая не только кожу, но и душу, измученную сомнениями и страхом.
— Я хотела помочь тебе, — вдруг, полушепотом молвила Марыся, — ты говорил, что князь Сигизмунд освободит твою мать, если ты приведёшь меня. Вот я и подумала, что если я сама к нему явлюсь, то он точно помилует ее.
— А о себе ты подумала, — грозно произнёс Ладомир. Его голос, обычно мягкий и обволакивающий, сейчас был полон гнева и тревоги.
— Нет, — робко ответила Марыся. Она опустила глаза, стыдясь собственной безрассудности. Разве могла она думать о себе, когда речь шла о спасении жизни?