Пуле переводчик не нужен полностью

Каждые три месяца один из наших бомбардировщиков летал «домой», в Североморск, на регламентный ремонт. Наступила очередь и нашего – № 4378. Мы улетали домой с удовольствием: в Каире нам было тяжело во время Рамадана – месяца мусульманского поста. Правоверным нельзя пить, есть и курить в светлое время суток. Ну, нам‑то можно, в моем виде на жительство написано масихи – христианин (независимо от вероисповедания, всех «рашн» в Египте зачисляли в христиане), но на улице на тебя и твою сигарету смотрели так, что и курить не захочешь. В Карачи однажды во время Рамадана фанатик заколол смуглого мужчину, шедшего по тротуару к ожидавшей его машине с сигаретой в руке. Мужчина оказался малагасийским коммерсантом и никакого отношения к исламу не имел. Однако никто из окружающих не попытался помочь ему или позвать полицию. В каирских ресторанах и кафе люди тоже ждали, пока на цитадели выстрелит пушка – значит, как написано в Коране, стемнело настолько, что не отличить белой нитки от черной.

Так что, загрузив в бомболюк корзины с фруктами для североморских ребятишек и женщин, мы с радостью полетели домой. Дальности полета на прыжок почти от экватора в Заполярье не хватало; промежуточная посадка или, как говорят летчики, аэродром подскока был в Тёкёле, под Будапештом. Экипаж стосковался по дому и, уговорив руководителя полетов в Тёкёле, заправившись топливом и пообедав, через два часа взлетели снова. В Североморске нас встретили со знаменами, как вернувшихся с войны, и, пока самолет заруливал на стоянку, мы смотрели через триплексы на выстроенный в парадном строю полк.

Было начало июня, 9 часов вечера, заполярное солнце стояло высоко над зданиями городка, и я почему‑то подумал: как же эскимосам и вообще северянам соблюдать пост, если они примут ислам – ведь летом здесь солнце не заходит три месяца? Но я зря беспокоился – в Североморске, оказывается, мусульман не было, и после митинга мы так отметили наш прилет, что по пути в гостиницу долго не могли понять, почему нельзя купить сигарет в киоске, если сейчас 3 часа. Солнце стояло высоко, заливая безлюдные улицы светом, а до нас после застолья с трудом доходило, что это 3 часа ночи, что все в городе спят, и продавщица киоска – не исключение.

Командующий авиацией Северного флота, генерал-лейтенант Георгий Андреевич Кузнецов, был мой земляк, нальчанин, и хорошо знал моего отца. В бытность его молодым человеком мой отец был Председателем Президиума Верховного Совета Кабардинской Республики, заместителем Председателя Президиума Верховного Совета Российской Федерации, и помог ему с учебой. Командующий на другой день посадил меня в свой транспортный самолет «Ил-14», который летел в Горький, и приказал сделать посадку в Чкаловске, в Москве. Меня направили в ведомственную гостиницу 10‑го управления Генштаба около станции метро «Кировская», наискосок от здания Главпочтамта. Гостиницей это заведение, правда, можно было назвать весьма условно. Это был бывший особняк маршала Говорова. За кованым забором с узенькой калиткой стояло на лужайке красивое маленькое здание. Табличка гласила: «Детский сад № 310». Я удивился – поди же, сколько их в Москве! Но в моем паспорте не было отметок об убытии из Египта и о прибытии в Союз, и в другую гостиницу я поехать не мог. А здесь привыкли ко всяким документам, иногда весьма экзотическим, и вопросов не задавали. Говорили, что глубоко в подвале особняка были оборудованы рабочий кабинет и комната отдыха, где иногда во время войны ночевал Сталин, когда оставался в городе. Вот в этом детском садике я и переночевал. А дальше было легко – до Минеральных Вод и в Нальчик. Пока бомбардировщик ремонтировали, я хорошо отдохнул. Жаль только, что не застал дома маму – она лечила печень в Карловых Варах, в Чехословакии.