Но Хегни, сумев каким-то немыслимым образом предугадать намерения прокова «подарка» о пяти перстах, увернулся от свистнувшего у самого виска железа — и обрушился на Тверда очередным вихрем атак. Правда, на сей раз натиск длился недолго. Обоерукий воин, в которого нежданно для себя самого превратился кентарх, очень быстро сумел перетянуть одеяло двобоя на свою сторону. Тверд вновь и вновь старался повязать меч норда скрежещущими столкновениями со своим клинком, давая шуйце время навести на нурмана пистолет. Но в последний миг тот неизменно либо уклонялся, либо успевал мечом отвести выстрел в сторону. Так они и кружили на месте, оглашая подземелье звоном оружия и грохотом едва не опаляющих лицо мазков огня. Обезображенная морда викинга жутко скалилась и истекала гнойными каплями почти у самого лица кентарха. Того от подобного зрелища мутило, едва не выворачивая наизнанку подкативший к горлу желудок.
И когда заметивший это нурманн в очередной раз попытался сунуть гнилую свою башку Тверду под нос, тот с неожиданным для самого себя хладнокровием вдруг боднул его лбом в переносицу. Потерявшийся на миг норд шагнул назад. И тут же получил невообразимой силы удар по сжимающему меч кулаку. До сих пор Тверд полагал, что серый доспех норда совершенно неуязвим. И когда из прорубленной рваной раны брызнула кровь, он даже не смог бы сказать, кто этому удивился больше — он сам или Хёгни. Пальцы нурмана бессильно разжались, клинок загрохотал по железной колее. Следующий удар, крутанувшись на месте, кентарх нанес по корпусу. Непробиваемые до сих пор латы Хёгни вмялись в ребра, предательски прогнувшись на сочленении двух пластин.
Но выпад этот в целом выдержали.
Зато не смогли выдержать выстрел.
Посланная аккурат в образовавшуюся выбоину пуля проделала в матовом железе почти идеально круглую дыру, мгновенно наполнив ее тягучей черной кровью.
Хёгни захрипел перехваченным болезненной судорогой горлом. С обезображенных его губ потянулась вниз струйка руды. Глядя на Тверда взором, что стал, наконец, осмысленным, он сделал неверный шаг назад — и рухнул на спину.
Тверд в своей жизни повидал ран. И непохоже было, что эта — одна из тех, которые позволят встать.
Тем не менее он сделал два угловатых шага, отозвавшихся под гулкими сводами железного моста многоголосым эхом, — и выстрелил в распластанное на полу тело столько еще раз, сколько позволил заряд пистолета.
И лишь когда короткий гильдийский самострел сухо щелкнул, вытряхнув из своего нутра опустевший ствол, Тверд расслышал голос:
— В голову! В голову целься, олух! А! Да чтоб тебя!
Оборотившись, он увидел привставшего на одно колено Прока, броня его была измята не хуже лица, а запекшаяся на лысине корка крови не давала точного ответа, чьим именно ранам она обязана своему на этой плеши появлению.
— Куда вылупился?! Туда смотри! — ткнул гильдиец пальцем Тверду за спину. Тот заполошно оборотился, ожидая очередной атаки в очередной раз воскресшего норда. Честно говоря, он бы ей не очень-то и удивился.
Но Прок имел в виду совсем другое. Вернее, другого.
Хазарин Илдуган, жалкий и мало чем теперь напоминающий лоснящегося тархана, мнящего себя вершителем судеб целого мира, подкрался к бездыханному телу норда. И как только понял, что его крысиный маневр раскрыт, явил вдруг невиданную прыть: подхватил Хёгни под руки и дернул его изо всех сил в сторону темнеющего за пределами моста провала пропасти.
— Ты что удумал, пес? — вопросил оторопевший от такого зрелища Тверд, в сознании которого слабо вязались слова «хазарин» и «самоубийство».
— То, отчего все только выиграют, — прошипел, щеря на них свои крысиные зубы, Илдуган. Изысканная его прическа теперь окончательно развалилась неопрятными лохмами. — А знаешь, кто больше других?
— Думаешь, я стану тебя, крыса, слушать?..
— …Боярыня Ждана! — не позволив Тверду произнести угрозу до конца, выпалил поджигатель полоцкого Двора.
— Что… Что ты несешь?!
