Полоз уселся на седло, упер тяжелый взгляд прямо в глаза Тверда. Рваный танец огня, подсвечивающий снизу его и без того не особо приветливое лицо, дергающимися мазками света и тьмы малевал на нем совсем уж жуткую личину.
— Добро, что сразу к делу перейдем, — выдавил наконец из себя боярин, переводя взор на Путяту. Получилось довольно зловеще. — Вам, должно быть, жутко интересно, чего это я в такой спешке решил покинуть Полоцк, хотя ранее рвался туда так, будто жизнь моя от того зависела. Поначалу я, честно сказать, думал, что придется вас вязать и тащить за собой в Киев на аркане. Поэтому, когда вы не стали упорствовать отъезду, только вздохнул с облегчением. И лишь сейчас понял — что-то тут, однако, не так.
Тверд с усмешкой взглянул на купца. Будто говорил: видишь, мол, само по себе все сложилось. Хотел устроить ночной марш — вот тебе и повод выложить все как есть. Путята, впрочем, кости на стол вышвыривать не торопился. Мялся, дул щеки и ломал хворост, без остановки бросая его в костер, будто хотел, чтобы он у них разгорелся жарче, чем у всех остальных.
— Уважаемый купец Путята Ратмирыч хочет сказать, что неплохо бы нам для начала узнать, какая это такая срочная надобность столь лихо сорвала нас с места, — не выдержал этой игры в молчанку Тверд. — Верно я говорю?
Гильдиец хмуро глянул на одного, на другого, покосился на спину Тумана, будто тот тоже не сводил с него полных ожидания глаз. В нависшей тиши отчетливо донесся чей-то тугой, что тетива, голос, затянувший песню. У другого костра громыхнул дружный гогот.
— Верно, — нехотя выдавил наконец Путята.
Холодная ухмылка Полоза могла бы безвозвратно испоганить любой радостный погожий день.
— Добро. Только не отослал бы ты, купец, своих псов куда подальше. Пусть пойдут, почешутся, покуда два человека разговоры ведут.
— Они останутся, — быстрее и заполошнее, чем следовало бы, чтобы сохранить хотя бы вид солидности, выпалил купец.
Волчий оскал Полоза теперь можно было спутать с чем угодно, но только не с улыбкой.
— Добро, раз так. Но знай — дело это государственной важности, а потому как только о нем узнают больше людей, чем сейчас сидит у этого костра, я точно буду знать, с кого следует голову снять.
Путята что-то проворчал насчет того, что каждый пусть приглядывает за своими людьми, и это вовсе не его была идея — тащить в Полоцк целое воинство лишних глаз и ушей.
— Это Аллсвальд, — двумя словами, сказанными тоном, будто речь шла о траве под забором, отрезал все пути к дальнейшему словоблудству Полоз.
— Что?
— Это сделал Аллсвальд, — будто втолковывая малому дитяте, еще раз повторил боярин.
— Не надо с нами говорить, как со слабыми на ум.
— Что поделать, именно так вы сейчас и выглядите.
— Да? Как же, интересно, будешь выглядеть ты, когда узнаешь, что конунг ко всему, что произошло в Полоцке, касания не имеет?
Удивляться княжий ближник не стал. Напротив. С подозрительным воодушевлением он ткнул кулаком в растопыренную пятерню.
— Я ж говорил, что вы, ящеровы дети, что-то нарыли, — тон его был таким, словно он и впрямь радовался этому.
— Ну уж нет, мил человек, — покачал головой Путята. — Условились, что ты первым свой сказ поведешь. Вот и говори. А мы послушаем.
— Да тут и говорить-то особо нечего, — пожал плечами боярин. — Просто я нашел людишек, работавших в полоцком Дворе гильдии. Им посчастливилось в ту ночь выжить и унести ноги. А как только узнали, что в город прибыли киевляне, тут же связались со мной.
— Чего это вдруг именно с тобой?
— Вот и спросишь у них. В Киеве. Они могут мнооооого чего интересного порассказать. О том, особенно, насколько Аллсвальд тут ни при чем.
Путята этим известием был ошеломлен ничуть не меньше Тверда. И по нему, в отличие опять-таки от Тверда, это было видно.
— Где они?
Полоз презрительно фыркнул.
— В безопасности. И сдается мне, что чем меньше людей будет знать, где именно, тем дольше это место останется безопасным. А теперь ваша очередь. Так, значит, ни при чем тут норд?
— Говоришь, боярину надобно было все это рассказать, да?! — Путята дергался и извивался не хуже ужа на сковородке.
— А что я? — пожал плечами Тверд, насколько это позволяли сделать стянувшие руки путы. — Ты ведь в нашем посольстве голова. Я-то всего лишь меч. А железку че слушать?
