Лучник кивнул и отошел чуть в сторону, где с безучастным видом привалился спиной к случившейся поблизости подводе с высокими бортами. Путята с Твердом уселись на приземистую лавку у коновязи. И лишь в сотый раз подозрительно осмотревшись по сторонам, купец выудил из своего объемного кафтана увесистый сверток, бережно развернул тонкую телячью кожу и достал из нее редкую для этих мест вещь — настоящую книгу.
— И что ж за знания такие здесь писаны, из-за которых сыр-бор?
— Ученостей тут никаких не писано. Это обычная расходная книга. Столько-то товаров прибыло, столько-то убыло…
Тверд посмотрел на купца так, словно тот вдруг превратился в кошку с коромыслом вместо хвоста.
— Что?.. Расходная книга — и все?
— А этого мало?
— Знаешь, для того чтобы придумать всю эту хренотень с тайником и непонятными символами, не говоря уже о гаде, который не пойми откуда возникает и мимоходом бьет всем морды, — да, маловато, на мой взгляд.
Путята удивленно уставился на Тверда.
— Вообще-то этот тать в черной личине, вполне может статься, по вашу душу приходил. Как тот, что оставил стрелу в одной двери в Киеве.
— Тому, кто оставил стрелу в постоялом дворе, сильно повезло, что успел уйти. А здесь мне повезло, что местный вор так торопился, что не стал нас убивать. И я очень сильно сомневаюсь, что этакий умелец явился за какой-то жалкой книгой.
— Жалкой? Похоже, ты просто не понимаешь, о чем речь, — постучав пальцем по резной деревянной обложке рекомой книги, хмыкнул гильдиец.
— Это да. В последний месяц у меня вообще все идет так, что я не понимаю даже, как умудряюсь землю топтать до сих пор. И, кстати, Хват не настолько голодный, чтобы бродить в поисках еды так долго, чтобы ты успел все это прочитать.
— А мне и не нужно читать все, — с важным видом хмыкнул гильдиец. — Хватит и последней страницы. Видишь ли, это — копия расходной книги. Писарь в каждом из Дворов гильдии обязан записывать все, что произошло за день: что за купцы были, какие товары привезли, какие вывезли, кто из них загрузился первым, кто выгрузил свою поклажу последним…
— То есть здесь должно быть указано, кто последний отбыл с полоцкого Двора.
Путята кивнул, открыл книгу и зашуршал тонкими страницами. Ни на пергамент, ни на бересту то, из чего они были сделаны, совершенно не походило.
— Может, именно это и хотели скрыть те, кто устроил по всему Полоцку резню в ту ночь.
— Вы всегда храните свои грамоты так мудрено? Это чтобы писарь, пряча ваши книги по разным концам города, от сидячей работы не отрастил себе пузо?
— Конечно, нет. Это — копия. Писарь должен был делать записи сразу в двух книгах. В той, что хранилась непосредственно в гильдии, и в еще одной. Вторую следовало уносить со Двора в специальное укромное место. На случай… — купец пошевелил своим массивным вторым подбородком, подыскивая нужные слова. — В общем, именно на тот случай, который у нас и случился.
— Слушай, деньги вы храните в каких-то бумагах на стороне, грамоты — в тайниках. Вы точно купцы?
Путята оторвал взгляд от книги и выразительно уставился на Тверда. Второй его подбородок при этом вздулся так, что гильдиец стал похож на жабу с бородой.
— По-твоему, я похож на лазутчика?
— Да уж, — покосился Тверд на его второй подбородок и вздувшееся от сидячего положения брюхо. — Из всех людей, которых я знаю, нет таких, которые годились бы на эту роль меньше, чем ты.
— Большое спасибо. Ты позволишь, я вернусь к своим недовоинским занятиям?
— Да, конечно, у тебя это здорово получается.
Читать эти каракули Путяте следовало пошустрее — в поле зрения появился Хват, который с довольным видом на ходу уминал половину ковриги хлеба, заедая его зеленым луком. Приблизившись к Туману, он без особых эмоций отломил от хлеба солидный шмат и не глядя бросил ему. Лучник так же молча поймал угощение, тут же впившись в него зубами. В отличие от Тверда, он почему-то не задумался, где взял всю эту снедь варяг, особенно если учесть, что ни единого медяка у того не было.
— Ты знаешь, что обозначает слово «тархан»? — прервал Путята размышления Тверда о законности пребывания пищи в горле его воев.
— Это хазарское слово. Обозначает «знатное сословие».
— Верхушку воинского сословия, если точнее.
— Зачем спрашиваешь, коль сам знаешь?
— Затем, что не могу взять в толк, что забыл во Дворе гильдии хазарский воевода, который почему-то записан в книге не иначе как купец?
— Чего? — попытался выхватить у купца книгу Тверд. И сразу подумал о том, что гильдиец, когда ему это нужно, может быть гораздо сильнее, чем пытается показаться. Во всяком случае, книгу он не отдал.
— Последним, кто выгружал свои товары перед пожаром в полоцком Дворе гильдии, был купец, который записан как тархан Илдуган.
— Кто? — Тверд вмиг вспомнил сумрачную киевскую ночь, огромный цветок огня на хазарской башне, русских дружинников в охранении посольства.
— Илдуган.
