— Но еще я знаю, что во всем этом сраном мире осталось только два человека, которые согласны терпеть возле себя эту смердячую кучу, — не обращая ни на что внимания, продолжал злобно садить Хват. — И не просто терпеть, а ради нее бросить все. Даже поставить под удар свои, на хрен, жизни! Ты думаешь, я вонючее уворованное золото ценю выше этого?! Да срать я хотел, когда меня убьют и насколько я буду готов или не готов принять железо в брюхо! Все равно пойду — и, лопни мои кишки, сделаю то, что должен!
— Хм. Знаешь, что? Отвяжи-ка ты сей окорок от потолка. Только не вздумай веревки вместе с кожей содрать — он нам еще целым пригодится. Есть у меня мыслишка…
— Да хоть сто. Только ты… это… О том, что здесь сейчас было говорено…
— Что?
— Туману — ни слова.
Стрекот сверчков, собачий брех, поскрипывание мачт стругов, что качались на волнах у причала да разноголосица воинского стана, раскинувшегося за тыном селища — в таком гомоне можно было прокрасться незаметными, будь они даже бабами в исподнем. А уж если учесть, насколько новгородец сократил поголовье стражников, то путь к дому войта и вовсе выглядел легкой прогулкой.
Первым пер Хват. Босой, по пояс голый, в разводах крови, темных пятнах синяков да рытвинах порезов. Руки связаны за спиной, одна нога разгибается заметно хуже другой, а левое плечо задрано изрядно выше правого. Сразу видно — человек в полоне, идет с допроса, и был он на нем вовсе не почетным зрителем. Следом за ним, едва не дыша в бритый затылок и чуть леворуч, чтобы не запинаться о ноги, понуро следовал византиец. Теперь Буйук изображал из себя конвоира. Без особого, впрочем, огонька. Старания заметно убавляло то, что спереди, чуть пониже пупка, к животу его был приставлен добротно заточенный кинжал, торчащий из кулака Хвата. В спину упиралось ничуть не хуже обработанное камнем острие другого ножа. Держал его Тверд, ради этого похода облачившийся в худую зброю местного стражника. Она оказалась маловата, но зато была единственной, в которой не зияла окровавленная дыра.
— Куда ваше воинство путь держать собралось? — тихо спросил Тверд, едва только они скорым шагом миновали открытое место у деревенского колодца, щедро залитое белесым лунным светом, и снова нырнули в тень.
Порыв прохладного ночного ветерка принес приглушенный звук какой-то возни на пристани. А может, просто два струга, покачиваясь на гладких валунах речных волн, стукнулись бортами.
— Я-то мыслил, ты хорошо осведомлен о наших делах.
— Правильно мыслил. Но вдруг что новое мне откроешь?
— Не вижу смысла. Твой соратник с головой луковицы вполне доходчиво мне объяснил, что оставлять меня в живых в ваши планы, какими бы идиотскими они ни были, не входит.
— Так смерть по-разному приходит. Можно, например, хер тебе отрезать и затолкать в глотку так далеко, чтобы ты подох от удушья, — без устали шаря по округе настороженным прищуром, все же не упустил случая отбрехаться Хват.
— Боюсь, в таком разе я невольно подниму такой вой, что сюда сбежится туча народу. И что в такой ситуации они сделают с вашими удами, я, хоть этого, скорее всего, и не увижу, но представить могу.
— В Новгороде вы что забыли? На кой вам сдалась эта гильдия, чтобы жечь ее в каждом городе?
— О том лучше не у меня спрашивать, — дернул плечами хазарин. — Мне что сказали, то я и делал.
— Да? — униматься Хват, судя по всему, и не думал. — И сколько ж, интересно, тебе поручили прирезать детишек? Там, в Полоцке. Сколько сказали, столько и порешил?
Буйук шумно втянул воздух через нос.
— Ты ошибаешься, если считаешь, что кому-то это доставило удовольствие.
— Вот это здорово! — воскликнул Хват, резко оборачиваясь лицом к лицу с хазарином. — Вот это как раз то, что я хотел, рыть твою медь, услышать! Знаешь, как мне сейчас сразу полегчало? А как отлегло у баб с ребятишками, которых вы своими сердобольными ножами за Камень отправили, даже представить не могу!
— Хват, уймись… — начал было Тверд урезонивать варяга, но не успел.
— Кого среди ночи носит?
Голос раздался справа. С той как раз стороны, где низенький тын палисадника упирался в высокий забор солидного подворья, и тень от деревьев, растущих около него, была особенно густой. О том, что там поставлен караул, хазарин, дело ясное, трепаться не стал. Едва поняв, почему именно, Хват мигом расцепил руки, для виду кое-как обмотанные веревкой, и коротким движением направил клинок в лицо их полонянину.
Но тот к такому повороту дел оказался чудо как готов. Будто только того и ждал, он всем телом дернулся назад, впечатавшись в Тверда и одновременно уводя голову с линии атаки, а затем с шумным выдохом припечатал сапог в живот варяга. Хват грохнулся на задницу, а пока Тверд пытался удержать равновесие, хазарин метнулся в сторону караульного.
— Рази их! — выкрикнул он, совсем не мужественно петляя и так старательно стараясь втянуть голову в плечи, словно она была единственным местом, которое можно было поразить, метнув нож. — Лазутчики!
