В голове шумело, виски давила тупая боль, мигом ставшая невыносимо острой, как только он попробовал приподняться.
— Гляди, гляди, очнулся, — послышался легкий шепоток. Тверд не понял, правда ли в нем угадывались нотки какого-то нездорового благоговения, или все это можно было списать на боли в башке.
— Что, тот самый?
— Ага. Один против всей нордской рати попер.
— Вот это я понимаю, воевода. Полк свой спасал…
Выходит, не послышалось. Получалось, что теперь на него и впрямь смотрели, как на полубога. Покосился на свою мирно лежащую на груди шуйцу. Она по-прежнему было в черной латной перчатке, и по первому же зову пошевелила всеми пальцами. Целая. Знали бы эти восхищающиеся им сейчас люди, что на самом деле его заслуги в том ратном подвиге нет. А знали бы норды, в чем тут дело, уж, конечно, в первую очередь отрубили бы эту руку к ящеру и сожгли бы еще вдобавок.
Он осторожно, чтобы не вызвать новый приступ боли в висках, огляделся. Шатер Светлого теперь превратился в огромную походную лекарню. Раненые валялись везде — на лавках, на столах, на толстых пушистых шкурах, да и просто на земле, на расстеленных плащах. Несколько человек таращились на него.
— Как все закончилось?
Он не узнал свой сухой, хриплый и каркающий голос. Слова тоже отозвались болью. На сей раз — в темени.
— Победили, — прогнусавил один из раненых воев с обмотанной тряпицей седой головой и перетянутой красным от напитавшейся крови полотном груди. По голосу и тону не сказать было, что победе этой он сильно радовался.
— Сколько? — перехваченным горлом каркнул Тверд, вспомнив сплошь усеянное телами поле сечи.
— Да, почитай, половина там осталась. Когда б не конница смоленская, кто его знает, как бы все еще повернулось.
— Нет, ну ты посмотри — опять живой! — донесся бодрый голос от входа в шатер. Повернув голову в ту сторону и, едва не зажмурив глаза от подступившей боли, он увидел черный силуэт гильдийца. — Слушай, может, не стоило тебе броню давать, а? Ты, гляжу, и без нее отлично справляешься, хрен тебя зарежешь.
Прок подошел к столу, на котором лежал Тверд, и присел на краешек.
— От тебя ж одних убытков знаешь сколько? Да я на тебя за последние дни израсходовал больше, чем на себя — за год.
— Выходит, трусоватый из тебя воин, — вяло улыбнулся кентарх. — Вечно хоронишься за чьим-то спинами.
— А из тебя — хреноватый. Вечно тебя все так крепко колотят, что потом чуть не из-за Камня доставать приходится. Вон, гляди, чего опять с броней доброй сделал? Нельзя, что ли, было мечом все эти удары отбить?
— Да как-то не догадался.
— Ладно, хоть догадался удар топором башкой отбить. Самый бесполезный, считай, у тебя орган.
По шатру пронесся шорох приглушенных смешков.
— Ну, ладно, — хлопнул Прок Тведа по плечу так, что у того от мгновенно разорвавшейся в голове боли потемнело в глазах. — Будет тебе людей раненых смешить, валяться тут среди них да прикидываться. Пойдем. Я тебя снаружи подожду.
Еле-еле доковыляв до полога шатра, на пути едва не блеванув от головокружения на раненых воев, разложенных на полу, он вышел наружу. Дохнувший в лицо ветер не принес особой свежести. Только отвратный смрад смерти, да терпкий запах дыма.
— Значит, победили…
— Вроде того.
Помолчали, вслушиваясь в беззаботный щебет птиц в дальней рощице. Небо обложили тяжелые серые облака. Они отбрасывали на землю массивные тени, будто пытаясь стыдливо прикрыть ими то, что наделали там, внизу, люди.
— Что-то радости особой не вижу.
— Ты думаешь, я живодер какой и мне нравится людей на бойню посылать?
— Светлого ж послал. Или его ярая конная атака — не твоя идея?
— Моя, чья ж еще… Он, я так понимаю, до последнего надеялся, что нас в сече всех поубивают, а сам чистым из всего этого вылезет.
— Людей жалко. Которые с ним на смерть пошли.
— А остальных, стало быть, не так жаль? Тут, чтоб ты знал, больше двух тысяч воев легло. Да сколько еще от ран помрут…
Тверд, переборов очередной приступ острой ломоты и в висках, и в темени, тихо выдохнул.
— Мои-то как?
— Да им-то что сделается? Варягу вон только в глаз саданули так, что раздулся на полбашки. И не понять — то ли вытек, то ли просто опух… У лучника твоего и вовсе — стрелы закончились, вот и все тебе неприятности.
— А в этой твоей… берлоге… ничего с глазом сделать нельзя?
— Зарастет. Если бы тебя и в этот раз отделали до полусмерти, и то не стал бы больше туда тащить. Хлопот больше.
— Ну, да. Дело-то ведь сделано, чего зря издерживаться… Смолян ты привел?
— Так а больше просто некому было. К концу боя холм наш командный был гол, что моя плешь.
— Чего ждал так долго?
