– Ну, денег-то должно хватить, особенно если не давать их эсерам на террористические акты, – не упустил я поддеть пролетарского писателя и поставил бокал на поднос.
Маша сжала губы, чтобы не прыснуть, а Горький, похоже, покраснел и как-то слишком резко отбросил рукой прядь волос с лица. Да и то сказать – деньги он давал на партию, а боевики вон как повернули, бац – и нет Сипягина. А потом Савинков раскопал, что эсеры сами не знали, какая у публики будет реакция, и две недели выжидали, и только когда стало ясно, что мнения разделились примерно поровну, вылезли со своим заявлением. И это разделение, похоже, было следствием нашей работы – в реале-то за террор «передовое общество» проголосовало почти единогласно.
– Да и я могу в долю войти, на такое дело не жалко. И библиотечку для самообразования тоже надо, несколько книжечек уже готовы, – мы продолжали разговор в углу большого зала, куда отошли после общего банкета и славословий. – Студенты из группы Володи Шальнова, которые вели занятия для рабочих, уже написали пять простеньких учебных пособий, а Митя Рюмкин со товарищи сейчас работает над, так сказать, «Агрономией в картинках».
– Ну, раз так, тогда с нашим удовольствием, – опять убрал непослушную прядь Горький.
А ведь он забывает окать, когда разговор серьезный, надо же…
– Ну вот и договорились. Кстати, если хотите, в Европе можно печататься через мои фирмы, сеть налажена, есть юристы, есть контакты с издателями.
– Я вот думаю о постановках «На дне», мне тут один товарищ предлагает прокат пьесы в Германии.
– Дайте догадаюсь, уж не Парвус ли?
– Он самый.
– Как хотите, но я бы поостерегся. Александр – удивительное, прямо-таки невозможное, сочетание серьезного марксистского теоретика и ушлого дельца. С его идеей фикс о необходимости разбогатеть я бы ему денежные вопросы не доверял.
– Ему бы родиться на несколько столетий раньше и податься в кондотьеры или авантюристы, – подыграла мне Андреева, – а сейчас ему тесно.
– Как-то так, да. Впрочем, можно будет к нему прислать человека для контроля, от нашего общего с Машей знакомого.
– А вы сами не хотите за это взяться?
– Сам – точно нет, других дел невпроворот. Но вот мои сотрудники могут, – кивнул я в ответ.
Как раз сейчас в наши «резидентуры» едут новые ребята, на обучение, вот пусть и займутся.
– А что это вы, Михаил Дмитриевич, все без дамы, один, так? – сзади неслышно подошел Морозов, был он сегодня как-то необычно печален.
– А привередничают они, – поддела уже меня Маша. – Все никак не выберут.
– Ну почему же, давно уже выбрал.
– И кто же ваша избранница, так?
– А вот на Рождество приедет, я и познакомлю. Да, Савва Тимофеевич, помните, вы меня про ткацкие станки спрашивали? Пришла мне тут в голову одна идея, – я увлек Морозова от Горького и Андреевой, нафиг надо торчать посредине любовного треугольника. Люди все взрослые, но на этой почве крышу сносит мама не горюй, так что лучше в сторонку, в сторонку… – Мысль вот какая, но я специалист в другой области, не могу сказать, насколько это осуществимо. Может, кому-нибудь из своих инженеров покажете?
Мы отошли к окну, я вытащил блокнот и начал набрасывать ткацкий станок с поводком и крючком. Савва Тимофеевич по мере разговора оживал и начинал задавать свои быстрые и точные вопросы.
– А еще я бы посоветовал вам по ложке настойки зверобоя утром и вечером, очень способствует укреплению нервов, – закончил я разговор неожиданным советом. Слишком уж быстро менялось настроение у Морозова сегодня, надо что-то с этим делать, пока не началась полноценная депрессия.
Через два дня приехала Наташа. И мы немедленно очутились в вязкой паутине условностей.
Да, она формально замужняя дама, но она дама «из общества», а значит, остановиться у меня нельзя – только у родителей, родственников или в гостинице, если по каким-то причинам у родителей нельзя. Да, мы взрослые люди, но вот появляться парой в общественных местах нельзя – немедленно пойдут слухи и сплетни, более того, все семейные откажут нам от дома. Понятное дело, мужчины будут продолжать общаться и даже завидовать, но поле для маневра заметно сузится. Мне-то пофиг, Собко, Шухов и Бари выше этого, а к остальным я и сам не рвусь, но вот Наташе этот скандал совсем ни к чему.
«Мама, я буду ночевать у подруги».
Я чуть не рассмеялся, когда все пришло к этому решению, так знакомому по моей молодости. Я позвонил в Марьину Рощу, разогнал «прописавшихся» у меня чертежников и молодых инженеров и дал команду убрать и вычистить мою холостяцкую квартиру – визит ко мне на Малый Знаменский тоже был не вариант, слишком много заинтересованных глаз вокруг.
М-да, только в личной жизни конспирации и не хватало.
Из двух недель, в которые уместились Рождество, Святки и Новый год, мы сумели урвать только три ночи, и видит бог, мы использовали их полностью – уже после второй «ночевки у подруги» Наташина мама сухо поинтересовалась, почему у дочки невыспавшийся вид.
«Мы с Машей всю ночь проговорили».
