В целом комиссия Лесниченко пользовалась тем же материалами, который объяснял взрыв происками немецких шпионов, однако в показаниях бывшего старшего офицера Быстроумова и некоторых других офицеров прибавились намеки на то, что к взрыву были причастны пораженцы – ленинцы… Впрочем, не стоит забывать, что комиссия Лесниченко проводила следствие в период господства Керенского и ожесточенной борьбы Временного правительства с большевиками летом 1917 года.
В рамках работы комиссии был допрошен и возвращенный из-за границы капитан 2 ранга Быстроумов, который сообщил комиссии, что в Лондоне в апреле 1917 года русские социалисты, приезжавшие на крейсер, открыто заявляли, что взрыв на Аскольде в 1916 году – это результат их пропаганды. При этом Быстроумов утверждал, что ещё во Франции он высказывал предположение о том, что пораженцы-большевики, выбрали из среды матросов нескольких, склонных к анархизму, и с их помощью произвели попытку взорвать крейсер.
Следственная комиссия так и не вынесла никакого решения. Причиной такого финала ее работы стало то, что члены комиссии не нашли никакого обвинительного материала против Кетлинского и других офицеров крейсера, а, во-вторых, этому помешал октябрьский переворот, в результате которого к власти в Петрограде пришли большевики, а потому комиссия назначенная распоряжением Керенского сразу же самоликвидировалась.
Не удовлетворившись деятельностью комиссии Лесниченко, в августе 1917 года из Кронштадта в Мурманск прибыла новая группа бывших аскольдовцев. Очередное расследование возглавил уже бывший унтер-офицер «Аскольда» анархист С.Л. Самохиным. Любопытно, что в советское время его задним числом «переписали» в большевики. Новая комиссия провела уже свое собственное «революционное матросское расследование», имея целью организовать «революционный суд» над Кетлинским. Однако быстро провести суд над командиром крейсера у матросов не получилось. Вначале Кетлинский отсутствовал в Мурманске, т. к. находился в отпуске, а затем, сразу же после назначения главнамуром был вызван в Петроград в Главный морской штаб для получения инструкций по исполнению своей новой должности, а так же для доклада по вопросу о событиях в Тулоне. Тайна неудавшегося взрыва «Аскольда» продолжала волновать не только команду «Аскольда», но и новое руководство Морского министерства. А потому морской министр Вердеревский желал получить информацию о тулонских событиях из первых рук. Впрочем, вполне возможно, что и Самохин, учитывая неплохие его личные отношения с Кетлинским и прекрасно зная всю подноготную «тулонского дела», не слишком и торопился с созывом очередного суда над бывшим командиром. Тем временем Россия уже замерла в преддверии очередной революции.
В конце октября в Петрограде, в результате очередной, на этот раз уже социалистической революции в Петрограде, к власти в стране пришли большевики. В провинции и на окраинах России на это реагировали по-разному.
Из воспоминаний В.Л. Бжезинского: «В начале Октябрьской революции мне пришлось работать с адмиралом (имеется в виду Кетлинский – В.Ш.) в Совещании, о чем я уже сообщал, там он боролся за развитие новых начал, но был весьма осторожен в политических выводах, он не знал или ещё не решил, кто победит. Известно, что адмирал, получив в последних числах октября директиву Керенского, загнанного в Гатчину, арестовывать большевистских комиссаров, дал соответствующее распоряжение по всему Мурманскому краю. На флоте и в городе это распоряжение не вызвало ни вспышки активности приверженцев Временного правительства Керенского или каких-либо репрессий, ни должного отпора со стороны сторонников Советской власти. Совет, Центромур и все судовые комитеты подшили телеграмму Кетлинского-Аверочкина (так в документе, правильно Аверченко – В.Ш.) к делу, заняв, по существу, выжидательную позицию. По-видимому, то же произошло и по линии железной дороги. В Мурманске в то время, как и в 1918 г., не было партийной организации большевиков, а отдельные товарищи, разделявшие партийную программу, не почувствовали реальной опасности в этой директиве, до них, так сказать, не дошло ее политическое значение… Кетлинский в частной беседе объяснил свой поступок военной дисциплиной – выполнением распоряжения командирования. «Я ведь военный работник, а не политический деятель, который может вести политику за или против правительства – я всегда «за». Если говорить о моем личном убеждении, то оно заключается в сохранении во что бы то ни стало боеспособности флота для России, которую надо защищать от немцев до победного конца».
