Одновременно Кетлинский выступил сторонником уставного порядка и строгой дисциплины, что было встречено, привыкшей за последние месяцы к анархии, матросской массой весьма неоднозначно. Как писал известный мурманский краевед И.Ф. Ушаков: «Кетлинский решительно боролся с расхлябанностью, дезорганизацией управления, пьянством и другими недугами – наследием февральской революции и нравственного падения значительной части пришлого населения. Многим Кетлинский не нравился. Многие видели в нем скрытого врага нового строя, двурушника или просто считали его классово ненадежным деятелем…»
Здесь все логично. Да, Кетлинский признал новую советскую власть, понимая, что сейчас России необходимо хоть какая-то, но все-таки власть, а не безвластие. Именно поэтому он негативно относился к такой заразе как матросский анархизм, распространившийся тогда по всем флотам и кораблям. Борьба за дисциплину, разумеется, популярности среди анархиствующей «братвы» не прибавляла, а вот ненависть и озлобленность наоборот.
Сразу же после первых известий о большевистском перевороте в Петрограде Кетлинский посылает туда своего ближайшего помощника старшего лейтенанта Г. Веселаго. Тот должен был доставить руководству морского ведомства его доклад «Состояние Мурманской железной дороги к октябрю 1917 г.», в котором был дан полный анализ политической и экономической ситуации в Мурманском крае, а так же высказаны предложения на перспективу. В докладе Кетлинский в частности писал: «В обстановке великой европейской войны мурманский путь, состоящий из морской части (от норвежских нейтральных вод до Мурманска) и железной дороги (от Мурманска до узловой станции Званка), был единственный, кроме длинного и перегруженного сибирского, круглый год связывавший Россию с союзными странами. Чрезвычайная важность его в зимнее время, когда замерзает Белое море и прерывается, поэтому архангельский путь, весьма значительна и в летнюю пору». Кроме этого Веселаго должен был разобраться в политической ситуации в столице и информировать главнамура о ней.
Из воспоминаний Г. Веселаго: «Прибыв 29 ноября в Петроград, я предпринял ряд поступков в различных отделах Морского и Военного министерств по всем тем вопросам, которые изложены были в докладе контр-адмирала Кетлинского, привезённом мною и цитированном отчасти выше. Однако в это время положение было уже так плохо, что самые обычные дела требовали чрезвычайных усилий. «Кое-как работают только Морское и Военное министерства, – доносил я адмиралу Кетлинскому в телеграмме от 2 декабря, – остальные учреждения бездействуют. Некоторые, например управление Кандаурова (Главное управление по сооружению железных дорог), заняты Красной гвардией. Настроение тревожное: на уличных митингах распространяются самые нелепые слухи. Телефон, трамваи фактически не работают. Предусмотреть, в каком направлении развернутся события, особенно в связи с переговорами в Бресте, ещё невозможно. Говорю всё это только, чтобы было понятно, какова обстановка, в которой приходится действовать». Телеграфировать всё это (имеется в виду неразбериха и хаос в столице – В.Ш.) контр-адмиралу Кетлинскому не было возможности из-за большевистской цензуры. Приходилось ограничиваться намёками. 22 декабря я телеграфировал, что «оказываюсь вынужденным решать вопросы, всю важность которых я так тщетно стремлюсь объяснить поневоле только общими выражениями». Вследствие того, что таким образом адмирал не мог по моим телеграммам ясно увидеть истинную природу встававших передо мною вопросов, о которых, не побывав в Петрограде, тогда невозможно было на Мурмане догадаться даже приблизительно, я не мог получить своевременно точных его указаний. Однако, адмирал телеграфировал мне все же разрешение действовать, сообразуясь с обстановкой, по моему усмотрению. Письмо же моё от 3 января, в котором говорилось об уже сделанных мною шагах, адмирал получил лишь тогда, когда я, со дня на день, должен был выехать в Мурманск.
