В разгар лета 205 года Магон, младший брат Ганнибала и его последняя надежда, высадился в Лигурии с 12 тыс. пехотинцев и 2 тыс. всадников. Вторжением Магона в Италию Карфаген ставил перед собой задачу не допустить Сципиона в Африку. С этой целью вслед Магону было послано еще 6 тыс. пеших воинов, 800 всадников и 7 боевых слонов. Кроме того, он должен был опереться на союзников — местных жителей (галлы и этруски) (Лив., XXIX, 4, 6; Ann., Лив., 9). Эти племена не замедлили прислать ему своих послов. Выслушав их сообщение о немедленном сборе войск, Магон созвал совет галлов и в речи сказал, что прибыл возвратить им свободу, для этого ему прислали из Карфагена подкрепление. От них же зависит, с какими силами и с какими войсками вести войну. Но приведенных им войск все же было недостаточно для наступления на Италию, а Ганнибал располагал незначительными силами и, не имея поддержки среди италийцев Юга и Центра, не в состоянии был двинуться навстречу брату. В это время две римские армии находились на севере Италии: одна в Этрурии, другая — в Галлии (Лив., XXIX, 5, 5,). Соединив их, римляне отрезали путь Магону к Риму и прикрыли Италию с севера.
Магон знал о силе римлян, поэтому призывал галлов и лигуров вооружаться, чтобы быть в состоянии бороться с двумя вражескими армиями. Галлы и лигуры не остались в стороне, они были готовы выступить против Рима. Но открыто содействовать карфагенянам боялись, так как на их территории располагался один римский лагерь, а другой был по соседству, в Этрурии. Они помогали тайно — и продовольствием и воинами. Магон нанимал воинов на службу, лигуры обязывались в два месяца поставить армию (Лив., XXIX, 5, 3–7).
Римляне не прекращали политических преследований в Этрурии, чем и склонили этрусков на сторону карфагенян. Многие этруски готовы были поддержать Магона, надеясь на перемену власти, но удерживали их жесткие судебные приговоры (Лив., XXIX, 36, 10–13). Везде велось следствие, не щадили никого. Несколько знатных фамилий этрусков были осуждены за то, что или сами ходили к Магону, или посылали к нему послов. Часть из них отправилась в ссылку добровольно и была осуждена заочно, их имущество конфисковали. Террор римского военного трибунала был так силен, что проконсул даже смог ехать в Рим на комиции.
И все же многие этрусские общины и города оставались нейтральными по отношению к пунийцам, хотя Ганнибал и Магон, а в свое время и Гасдрубал, возлагали на них большие надежды.
Позже, с отплытием Ганнибала в Африку, римский сенат объявил амнистию всем народам Италии, за исключением тех, кто до конца был предан врагу (Ann., Ганниб., 61). Они жестоко были наказаны: население или истреблялось, или изгонялось, общины теряли свое самоуправление, их обитатели становились бесправными подданными. В число наказанных, кроме кампанцев, попали южные пицены и бруттии. Им запрещали служить в римской армии как людям несвободным, но разрешалось поступать на службу в аппарат управления провинциями для выполнения государственных работ (Гелл. А., 3, 19; Ann., Ганниб., 61; Страб., V, 4, 13). Такими служащими при римских магистратах, по конституции, были, как правило, рабы или вольноотпущенники.
События на севере Италии складывались благополучно: там было достаточно сил, чтобы разгромить карфагенян во главе с Магоном. И на юге успех сопутствовал консулу Сципиону. Стратегический рубеж, последняя опора Ганнибала — Локры были взяты. Оставив здесь гарнизон под командованием Племиния, Сципион возвратился в Мессану. Римляне занялись грабежом и насилием и так бесчинствовали в городе, что между ними возникали раздоры и даже столкновения (Лив XXIX, 5—22).
Благополучное ведение войны и приближение ее к окончанию расценивалось римлянами как проявление воли богов. Используя суеверность своих сограждан, сенат объявил, что неприятеля может изгнать из пределов государства только помощь Великой матери богов (Кибела) (Лив., XXIX, 10, 4; 10–11; Диод, XXXIV, 33; Ann, Ганниб, 56). Это был хитроумный маневр, имевший двоякую цель: во-первых, поднять дух народа, во-вторых, установить контакты с народами Малой Азии. Чтобы приблизить культ фригийской богини к верованиям римлян, вспомнили легенду о троянце Энее. Его сын Ромул был основателем Вечного города, а другой — на горе Ида во Фригии построил алтарь Великой матери богов (Диод, V, 48; Дионис, I, 47, 61). Так проявлялась связь культа богини с Римом. Об этой связи историк Геродиан (I, 11) приводит предание, по которому римляне заявляют о своем родстве с фригийцами и напоминают им об Энее.
