Впервые чувство нестабильности возникло среди людей с самой низкой оплатой труда. Но с тех пор оно распространилось и на более высокие классы общества, как по цепи. К настоящему времени многие люди среднего класса работают от задачи к задаче без какого-либо контракта или стабильности. Мы даем этому причудливое имя и призываем называть это «самозанятостью» или «экономикой ангажемента», как будто мы все Канье, играющие на Мэдисон-сквер гарден. Для большинства из нас ощущение стабильного будущего растворяется, и нам предлагают видеть в этом форму освобождения.
Было бы гротескно сравнивать положение рабочих на Западе с коренными народами Америки, которые пережили геноцид и более века преследований. Но пока собирал материал для этой книги, я провел некоторое время в Ржавом Поясе[230]. За несколько недель до президентских выборов в США в 2016 году я отправился в Кливленд, чтобы попытаться получить голос и остановить избрание Дональда Трампа. Однажды днем я шел по улице на юго-западе города. Треть домов здесь была снесена властями, треть покинута, а треть все еще была заселена. Проживающие в них люди ежились от страха за стальными решетками на окнах. Я постучал в дверь, и пока женщина выясняла, кто там, я взглянул на нее и решил, что ей пятьдесят пять лет. Она начала раздраженно рассказывать, как она боится соседей, как «должны передвигаться» дети по округе, как она хочет, чтобы кто-нибудь пришел и изменил все к лучшему. Она рассказала, что поблизости нет даже продуктового магазина и она вынуждена добираться тремя автобусами, чтобы купить еду. Мимоходом она бросила, что ей только тридцать семь лет, и эти слова просто меня добили.
Потом она сказала то, что не покидало моих мыслей еще долго после выборов. Она рассказала, каким здесь было все, когда живы были ее бабушка и дедушка. Тогда можно было работать на фабрике и вести жизнь среднего класса. Говоря, она допустила одну словесную ошибку. Женщина хотела сказать: «Пока я была маленькой», но произнесла: «Пока я была живой».
После ее слов я вспомнил то, что говорил представитель народа «Ворон» антропологу в 1980-х: «Я пытаюсь вести жизнь, в которой ничего не понимаю».
Анжела и другие мои друзья, которых заглотил «прекариат», тоже не могут осмыслить свою жизнь: будущее постоянно представляется фрагментированно. Все ожидания, с которыми они воспитывались, кажется, исчезли.
Когда я рассказал Анжеле об исследованиях Майкла Чендлера, она печально улыбнулась. Она сказала, что это имеет для нее интуитивный смысл.
– Когда есть четкая картина своего будущего, это дает тебе перспективу, – объяснила она. – Так ведь? Ты можешь сказать: «Ну, ладно. У меня был дрянной день. Но не вся же моя жизнь – дерьмо».
Она никогда не ожидала, что будет тусоваться с Джей-Зи или владеть яхтой. Но она ожидала, что сможет планировать свой ежегодный отпуск. Анжела думала, что когда ей будет немногим меньше сорока, она будет знать, кто ее работодатель на этой и на следующей неделе. Вместо этого она попала в ловушку прекариата.
А после этого уже ничего не происходило.
История, которую нам рассказывали про мозг, не является правдивой. Человек впадает в депрессию якобы по причине низкого уровня серотонина в мозге… Теперь, когда я разобрался во всем, знаю, что это не так. Некоторые люди делают из этого вывод, что нарушения в мозге –
Поэтому я захотел выяснить, какую роль они играют. Как они работают? И как они связаны со всем тем, что я узнал?
Друзья Марка Льюиса думали, что он мертв[231].
Случай произошел летом 1969 года. Молодой студент из Калифорнии пытался заглушить свое отчаяние всеми возможными способами. Он глотал, вдыхал и вводил любой стимулятор, который находил. Однажды он не мог уснуть тридцать шесть часов подряд и попросил своего друга кольнуть ему героин, чтобы его вырубило. Когда Марк пришел в сознание, он понял, что его друзья пытаются найти достаточно большую сумку, чтобы спрятать его тело.
Марк вдруг заговорил, и они здорово испугались. Друзья объяснили, что его сердце не билось несколько минут.
Приблизительно через десять лет после той ночи Марк навсегда отказался от наркотиков и начал изучать неврологию. К моменту нашей первой встречи в Сиднее (Австралия) он стал ведущим специалистом в своей области, профессором в Нидерландах. Марк хотел изучить, как меняется мозг, когда человек находится в глубокой депрессии[232]. Усложняют ли эти изменения восстановление?
