Тем временем ведьма и колдун тоже заметно выдохлись, отчасти оттого, что им все труднее становилось рифмовать желания, а свою норму злых дел, обозначенную в подписанном ими договоре, они уже давно перевыполнили, а отчасти и оттого, что перестали получать удовольствие от своего колдовства. Они ведь тоже не могли воочию видеть последствия высказанных ими пожеланий, а люди их сорта получают настоящее наслаждение от тех бед, которые они накликали, лишь тогда, когда видят их своими глазами. Поэтому они решили, что оставшийся пунш они употребят себе в удовольствие, будут колдовать не для всего мира, а для своего ближайшего окружения.
У Якова и Морица чуть сердца не остановились, когда они это услышали. Оставалось теперь всего две возможности. Либо выяснится, что тот звон, один-единственный, который им дал святой Сильвестр, не подействовал — тогда все пропало, все обречено на неминуемую гибель, — либо звон этот и в самом деле уничтожил обратное действие пунша, но тогда Заморочит и Тирания это неминуемо сейчас обнаружат. Что в этом случае предстоит котику и ворону, догадаться нетрудно. Они с тревогой обменялись взглядами.
А Заморочит и Тирания выпили к тому времени каждый уже не меньше тридцати стаканов пунша и были пьяны настолько, что едва не падали со стульев.
— А теперь, моя любимая тетушка, — и колдун икнул, — теперь, моя дорогая Тира-Тати, — и он снова икнул, — теперь, если ты не против, мы займемся, наконец, нашими дорогими зверюшками… Ну, как ты считаешь?..
— Замечательная мысль, мой миленький Вульчик, — ответила ведьма. — Иди поскорее ко мне, Яков, мой нахальный мальчик… — и она заикала.
— Нет, нет! — в ужасе прокаркал Яков. — Я хорош, как есть, не трогайте меня, мадам! На помощь!
Он попытался было удрать и кружил по лаборатории, чтобы найти место, где можно спрятаться, но Тирания проглотила еще один полный стакан пунша и не без труда, путаясь в словах, произнесла:
Колдун и ведьма — и даже, пожалуй, сам ворон, настроенный пессимистически, — ожидали, что бедняга мигом окажется без единого перышка, словно общипанный петух, и от нестерпимой боли тут же повалится полумертвым на пол.
Но вместо этого Яков почувствовал, что его вдруг украсило греющее черное с отливом в синее блестящее оперение, куда более красивое, чем у него было даже в юные годы. Он взъерошил перья, выпрямился, выпятил грудь, расправил сперва левое, потом правое крыло и, крутя головой, пытался их разглядеть.
Оба были безупречно хороши.
— Вот это да! — прокаркал Яков. — Мориц, ты тоже видишь то, что вижу я, или я совсем уже спятил?
— Я тоже вижу, — прошептал маленький котик, — и поздравляю тебя от всего сердца. Для старого ворона ты выглядишь очень элегантно.
Яков сильно взмахнул своими новыми крыльями и закаркал в восторге:
— Ур-р-р-а-а! У меня ничего больше не болит! Я чувствую себя вылупившимся из яйца!
А Заморочит и Тирания застывшим взглядом уперлись в ворона. Их головы были чересчур затуманены, чтобы понять, что случилось.
— К-как эт-то возможно? Про-мах? Ошиб-ка? Ошибка… Странная птица… все глупости? Значит… все неверно!
— Тетушка-решетушка, — прохихикал колдун. — Все в твоей голове просеялось, а царит там трам-тара-рам. — Он икнул. — Никуда ты не годишься, бедная старушенция! Сейчас я тебе покажу, — он снова икнул, — как это делает профессионал, гляди, учись!
Он налил себе еще полный стакан пунша, разом опрокинул его себе в глотку и протараторил:
Мориц, который до этой минуты чувствовал, что умирает, так ему было плохо, и был не в силах произнести ни звука, вдруг ощутил, что его убогое толстое тельце подтянулось, выросло, и он превратился в мускулистого кота-красавца. Шкурка его перестала быть нелепо пятнистой, а стала белоснежной и шелковистой, а усы его оказали бы честь даже тигру.
Он откашлялся и произнес голосом таким глубоким и чистым, что сам пришел в неописуемый восторг:
— Яков, дорогой друг, как ты меня находишь?
Ворон подмигнул ему одним глазом и прокаркал:
— Высший класс, Мориц, ты просто пугаешь своим великолепием. Ты выглядишь точь-в-точь, как всегда мечтал.
— Знаешь что, Яков, — задумчиво сказал кот и погладил лапой усы, — пожалуй, тебе теперь снова следует называть меня Мяурицио ди Мяуро. Это имя мне больше подходит, верно? Послушай! — Он набрал воздух в легкие и сладко запел: — О sole mio…
— Тс-с, — одернул его Яков. — Осторожно!
