Но колдун и ведьма, к счастью, ничего не слышали, потому что между ними разгорелся страшный скандал. Крича как бешеные и ругаясь на чем свет стоит, каждый из них обвинял другого в том, что тот допустил ошибку.
— Ты считаешь себя профессионалом, — не своим голосом орала Тирания, — ну и смех! Ха-ха-ха! Да ты ничтожный, — она икнула, — просто комичный неумеха!
— Да что ты себе позволяешь! — взревел Заморочит. — Ты, старая дилетантка, ставишь под сомнение мою фес… мою проф… мою профессиональную честь!
— Пошли, котик, — прошептал Яков. — Я думаю, нам лучше исчезнуть. Они в конце концов сообразят, что случилось, и это может для нас плохо кончиться.
— А мне так хотелось бы посмотреть, каков будет конец, — промяукал кот.
— К сожалению, красота тебе не прибавила ума, — ответил ворон. — Впрочем, певцу он и не нужен. Пошли, да побыстрее, слышишь!
И пока колдун и ведьма продолжали еще ссориться, котик и ворон незаметно выбрались через разбитое окно из лаборатории.
От пунша желаний осталась капелька на дне сосуда. Тетя и племянник были уже мертвецки пьяные, и, как это бывает в таких случаях у людей со злым характером, они все с большей ненавистью ругали друг друга.
О котике и вороне они забыли и, к счастью, не заметили их исчезновения. Мысль о том, что что-то могло уничтожить обратное действие заклинания, им по-прежнему в голову еще не приходила. Вместо этого каждый из них решил отомстить другому, используя жалкий остаток пунша. Оба хотели пожелать друг другу худшее, что только возможно, — старость, уродство и смертельные болезни хотели они друг другу наколдовать. Поэтому они нацедили себе еще в стаканы пунша и чуть ли не хором прокричали один и тот же стишок:
И вдруг в полном недоумении увидели, что сидят друг против друга — молодые и красивые, как принц и принцесса из сказки.
Тирания, лишившись дара речи, ощупывала свою стройную фигурку (ее желтое, цвета серы, вечернее платье висело теперь на ней, как на вешалке), а Заморочит погладил себя по голове и воскликнул:
— Черт возьми, что это покрыло мою голову? — Он икнул. — Оля-ля-ля! Что за чудесные ку… куку… кудри! Подайте мне скорее зерка… гребе… Я хотел сказать… зеркало и гребешок… Чтобы я мог…
И в самом деле, его гладкая, как коленка, голова оказалась покрыта буйной черной шевелюрой. А у тети золотистые волосы ниспадали на плечи, как у Лорелеи, а когда она коснулась рукой своего морщинистого лица, то завопила:
— Моя кожа, — она икнула, — гладкая, как задница младенца!
Тут они оба умолкли и с любовью улыбнулись друг другу, словно видятся впервые (в этом образе так дело и обстояло).
Хотя пунш желаний их обоих полностью изменил, — конечно, совсем не так, как они хотели, — но в одном отношении ничего не изменилось и даже только усилилось — в опьянении. Нет такого колдовства, которое могло бы снять свое собственное действие, — этого не бывает.
— Красавчик, — пролепетала тетя, — ты прекрасен, как невинное дитя. Но мне кажется, — она снова икнула, — ты почему-то двоишься у меня в глазах.
— Ничего не говори, блаженное создание, — лепетал племянник, — ты для меня фата-моргана, от тебя исходит нимб, а может, даже два. Во всяком случае, я преклоняюсь перед тобой, любимейшая тетусенька. Я потрясен до глубины души. — Он икнул. — Знаешь, у меня так легко на сердце. Сверх всякой меры радостно и любовно…
— Со мной творится то же самое, — отвечала она. — Я готова обнять весь мир, так прекрасно я чувствую себя до самой глубины души.
— Тираночка моя, — с трудом произнес Заморочит, — ты такая прекрасная тетя, что я хочу навечно заключить с тобой дружбу. Давай перейдем на «ты», согласна?
— Дорогой мой малыш, — ответила она, — да мы всегда были с тобой на «ты».
Заморочит кивнул отяжелевшей головой:
— Верно, верно. Ты опять, как всегда, права. Тогда давай с этой минуты называть друг друга по имени. Как же меня, — он икнул, — так как же меня, собственно говоря, зовут?
— Зо… Зу… Да это не имеет значения, — сказала Тирания.
— Давай забудем все, что было прежде, мы начнем новую жизнь, согласна? Ведь мы оба были, — он снова икнул, — такими злыми и плохими! — Колдун зарыдал. — Да, мы были плохими. Отвратительными, мерзкими чудовищами, вот кем мы были! Ужас! Мне стыдно, так страшно стыдно, тетушка!
Тетя тоже ревела как белуга:
— Дай я прижму тебя к своей девичьей груди, дворяной молодин… — она икнула, — то есть молодой дворянин! Теперь все пойдет по-другому. Мы оба будем добры и хороши, я — к тебе, ты — ко мне, и мы оба ко всем вокруг.
Заморочит плакал все безутешней.
— Да, да, именно так все и будет. Я тронут до глубины души.
Тирания вытирала ему щеки и уговаривала его:
