В обители Анна сделалась незаменимой. Она одна владела улиточной слизью и тайной приготовления краски из нее. Здесь, на севере, окрашивать ткани в пурпур можно было только в разгаре лета, когда солнце поднималось высоко и его лучи становились достаточно яркими.
В тот ранний весенний день, когда монастырь удостоил посещением епископ Бергена в сопровождении Лоренцо и его гвардейцев, Анна читала книгу, сидя подле Лиама. На мольберте стоял первый алтарный образ, написанный ею под руководством наставника и духовника.
Лоренцо прибыл послом Энеа Сильвио Пикколомини, епископа Триестского. Тот, сообщил Лоренцо, считает необходимым переправить в Ватикан сосуды с улиточной слизью, которые, как стало известно, принадлежат монастырю. Про обитание улиток в этих местах епископ, оказывается, узнал уже давно, во время одного из многочисленных своих путешествий, предпринятых в молодые годы, а теперь дошла до него – и таким образом достигла Рима – весть о том, что маленькая норвежская обитель владеет сокровищем, достойным папских хранилищ.
– Считалось, что тайна античного пурпура, – продолжал Лоренцо, – утрачена с той поры, как пал Константинополь и перестала существовать Византия; теперь ясно, что это не так, и не только в красильне императора Константина, безвозвратно погибшей, владели искусством сохранять красоту и свежесть чудесной краски.
Монахиня Анна должна открыть свой секрет, а монастырь – передать Ватикану запасы материала для изготовления пурпура, ибо все принадлежащее какой-либо католический обители по праву находится во владении и ведении Папы Римского. Для восстановления справедливости посланник епископа Триестского и прибыл в Ноннесеттер. Красильщицу Анну тоже велено доставить в Рим.
Вот что сказал Лоренцо в присутствии бергенского епископа.
Анна искренне удивилась, почему это она и ее приданое должны отправиться в Ватикан. Тогда Лоренцо повторил, что они безраздельно принадлежат римскому престолу.
И епископ Триеста, и его посланник были уверены: Анна – монахиня, передавшая сосуды в дар Ноннесеттеру. Когда Лоренцо объяснили истинное положение вещей, он попросил вызвать в монастырь родителей девушки, жившей под защитой обители в ожидании замужества, и повел речи о несказанной ценности и значимости пурпура для Ватикана. Отец ответил, что, согласно его воле, содержимое сосудов достанется супругу Анны, никому другому, и кончен разговор.
Покуда шли переговоры, Анна с детским любопытством разглядывала посланника. Он не был похож ни на ганзейцев, ни на конторщиков, ни на господ из любекской ратуши, ни на английских моряков, ни на торговцев перцем из Голландии, у которых она покупала на пристани пряности и всякую мелочь, – ни на кого, ей знакомого. В каждом его жесте просвечивала галантность. Он легко переходил с одного языка на другой. Даже тогда, когда Лоренцо говорил на незнакомом Анне наречии, слова звучали дивной песней, кружили голову, заставляли весело улыбаться. Никогда еще не встречала она подобного кавалера. Хотелось, чтобы он приблизился и поцеловал ее, как брат сестру. Он этого не сделал.
В конце июня их обвенчали в Бергене в церкви Святой Марии. Прощай, скучная монастырская келья! Замужество – что-то вроде романтического приключения. До чего ж интересно! Так она тогда думала. Бергенский епископ собственноручно отпер подвал обители, в котором хранилось приданое. Сосуды в присутствии бургомистра и отряда гвардейцев погрузили на корабль. В день святого Иоанна Крестителя он отдал швартовы и заскользил между скалами. День склонялся к вечеру. Ганзейцы в честь праздника Предтечи запалили на берегу возле Бергенхуса башню, сложенную из пустых селедочных бочек. Последним, что видела Анна в подковообразном зализе Воген, был этот огромный пылающий маяк, рушащийся на глазах; бочки плюхались в волны, как огненные ядра. Казалось, что она и Лоренцо покидают город, объятый пламенем долгой осады. Их судно сопровождал эскорт, высланный бургомистром: три небольшие шлюпки. На высоком мысу Нурднес стоял Лиам и махал пурпурной лентой, которой Анна обычно стягивала волосы. Она оторвала взгляд от горящих бочек и подумала, чуть не плача, что, быть может, навсегда покидает и родителей, и Берген, и своего духовника.
Он появился восемь лет спустя. Пересек паломником всю Европу, чтобы встретится с ней. До этого Лиаму пришлось воочию увидеть, как ганзейцы сожгли монастырь, как, взяв штурмом епископский дворец, убили и епископа, и Улава Нильссона, фогта,[15] надеявшегося спастись там. Добравшись до Италии, потерявший кров Лиам нашел приют в Спедалетто и послал Анне весточку. Баронесса уговорила духовника поселиться в поместье. Среди прочего узнала от него, что ее родители тоже погибли от рук ганзейцев.
С тех пор Лиам каждый день перед утренней молитвой украшает часовню свежими цветами, а также по мере необходимости отпевает слуг и крестит их детей. Анна не пропускает ни одной его службы.
