– Не угодно ли будет госпоже баронессе сесть в седло? Людям удивительно, что она так долго идет пешком. – Голос неискренний, заискивающий.
Не нравится ей этот Антонио, молодой швейцарец-наемник из ватиканской гвардии. Мальчишка на побегушках. Хорошенькое досталось ему на этот раз дельце – шпионить за женой командира.
– Я иду пешком во искупление своих грехов, – бросила Анна.
Покаяние – понятие широкое, на него всегда можно сослаться, и будешь прав. Однажды она, нарушая общепринятые приличия бродила по траве босоногая. Слуги это видели и шептались между собой: «Ишь ты! Северная-то ведьма бережет обувку, словно деревенская баба!» А она, заметив насмешки, напомнила челяди, что сам Энеа Пикколомини в свое время совершил, искупая грехи, паломничество босиком. Перестали хихикать.
Анна остановилась у ручья перед домом священника, возле кованых железных ворот.
– Антонио! Жди меня здесь. Дай лошадям и ослу напиться. Я должна вручить падре подарок.
Она стала отвязывать картину. Воспользовавшись этим, осел взбрыкнул и помчался по направлению к усадьбе.
– А ну, стой, глупая скотина! – От неожиданности Анна перешла на норвежский. – У тебя под брюхом болтается святая великомученица, болван этакий!
Антонио, не разобрав слов, решил, что сердитый окрик обращен к нему.
– Чего изволит баронесса? – с испуганным подобострастием спросил он, не получил ответа, но оценил ситуацию и поскакал ловить осла.
Звуки родного языка погрузили Анну в воспоминания. Отец ведет молодую девушку в монастырь Святого Йоргена. Ее ладошка тонет в большой руке отца. Они приплыли на корабле. Родные места, где собирают улиток на скалах в устье фьорда, остались далеко. Так началось ее долгое путешествие, завершившееся в долине Орсия.
Вот где она находится, вот как оказалась здесь.
Анна отбросила с лица вуаль. На склоне лесорубы обрубали ветви с поваленных стволов.
– Не трогайте дуб с большим дуплом! – что есть мочи крикнула она работникам.
Стук топоров замер.
– Не смейте его рубить! Это дерево Лукреции и Андрополуса!
Лесорубы в ответ в молчаливой озадаченности пожимали плечами. Зачем баронесса глотку дерет? Ежели надо чего, могла бы прислать слугу с приказанием.
Кто она в их глазах? Кто она на самом деле? Так ли несомненна ее принадлежность к владетельному семейству Лоренцо? Или к семейству жужжащих пчел? Или к роду ослов? Или к классу птиц? Или к сословию сиенских крестьян, пастухов и лесорубов – таких же простых людей, как норвежские собиратели улиток и рыбаки времен далекого детства, о котором она порой вспоминает с такой мучительной силой? Анна взглянула в сторону Корсиньяно, туда, где виднелась церковь. А что как и вправду ее картина будет выглядеть на алтарной стене нелепым ярким пятном? Неужто место образу святой Агаты на ослином брюхе, и будет бродить четвероногий алтарь по пастбищу,
Представив себе эту сценку, она невольно расхохоталась. Антонио привел пойманного осла. Солнце сильно палило. Она шла к дверям приходского священника, держа картину обеими руками; вуаль, скрывающая лицо, стала мокрой от пота. Анна почувствовала, что боится, но не темноты, как и Лоренцо, а глубины. Ей почудилось, что, подхваченная морским течением, она опускается в бездонную пучину. Такое ощущение накатывало на нее не в первый уже раз.
Лоренцо об этом и не подозревал.
В садике, окружавшем дом падре, кто-то двинулся неверной походкой ей навстречу. Вокруг пошатывающейся фигуры блеяли овцы. Анна вздрогнула, поняв, что это Андрополус, обряженный зачем-то в женскую ночную сорочку. В ее сорочку. Но не белую, а пурпурно-красную.
Священник поднялся с табурета, сидя на котором плакал, и сильно потер ладонями мокрые от слез щеки. Видение не исчезло: в дверном проеме действительно маячил ангел в синем одеянии. Небожитель помавал широкими крылами. Наверное, он прилетел уже давно и мог быть свидетелем всего, что произошло в комнате.
Ангел мог лицезреть безумие похоти, заставившее приходского священника надеть на мальчика женскую ночную сорочку. Ангел мог видеть, что для падре было тогда безразлично, кто перед ним: юноша или девушка, главным казалось облачить живую плоть, ниспосланную в этот дом свыше, в податливый мягкий шелк. Только поэтому он и бормотал нечто несусветное о божественных дарах, перенесенных из Константинополя в долину Орсия, потому только гладил черные длинные локоны, целовал нежное овальное лицо и припухлые губы, не переставая благодарить Господа. Тело юноши, чего еще желать? Любой мальчик – больше женщина, чем мужчина. К тому же обнажиться перед существом своего пола не так страшно и непотребно. Вот какие мысли роились тогда в голове приходского священника, если мыслями можно назвать невнятный хаос отрывочных озарений.
Лишь когда мальчик, наряженный в женскую сорочку, запел псалом, падре пришел в себя. Плотское отступило, как и должно быть, безумие сменилось острым приступом стыда. «Да не будет никто поневолен и принужден», – пел мальчик. Священник ужаснулся.
