От давящих мыслей меня отвлек стук в дверь. Вынырнув из дум, я поспешила открыть Зану, судя по голосу, по пути морщась — из-за влажных волос одежда на спине подмокла и неприятно холодила тело.
— А я тебе принёс кое-что, — парень с улыбкой приподнял достаточно объёмную корзинку, поверх которой лежала какая-то одежда. — Извини, тут не все новое, но лавок у нас днём с огнём не сыщешь, а до закупок ещё полторы недели. Здесь расчески, ленты, шампунь и пена для ванны, не спрашивай, чья она, — парень ухмыльнулся: — Ещё свежие полотенца и постельное белье, некоторая одежда, мамина ещё. Если тебе что-то понадобится, говори, это просто все, что я сумел придумать.
Заметив мои не высохшие волосы, Зан понятливо склонил голову:
— Ты у себя останешься? Просто хотел предложить посидеть в библиотеке — в гостиной пыльно до невозможности, — поболтать, почитать.
В необжитой комнате оставаться не хотелось, так что я мотнула головой, дескать, нет, пойду с тобой. По моей просьбе Заннеш аккуратно поставил корзину на комод и, забрав оттуда гребень и теплую шаль для меня, мы отправились в библиотеку.
Часть 17
Вечер стал самой приятной частью долгого дня. В библиотеке растопили камин — дикость, конечно, какие нормальные люди будут разводить огонь в помещении с таким количеством легко горящих книг, но магия, везде магия, не допускающая пожара, а еще потопа, — и мы сидели в глубоких креслах, хрустя кусочками поджаренного хлеба, захваченного Заном с кухни. Я расчесывала волосы, которые, подсыхая, стремились подняться в воздух. Заннеш, периодически отпуская шуточки про милые цветочки, читал вслух какой-то рыцарский роман, комментируя практически каждую строчку, отчего мы покатывались со смеху. Хохотали так, что даже хозяин замка поднялся из своих подвалов и присоединился к нам. Ложилась спать я очень поздно, с не сходящей с губ улыбкой и ноющим от смеха животом.
А со следующего утра жизнь снова вошла в спокойное русло. Отец Зана спокойно творил что-то в лабораториях, показываясь нам лишь во время трапез и во время уроков Заннеша. Мы с парнем были практически всегда вместе — и за столом, и на уроках, и на прогулках, а если и расставались, при нем я оставляла допущенного теперь в особняк ветра, чтобы знать, если что пошло не так. С некромантом мы выяснили, что никакие действия с магией мне недоступны, зато единение с воздухом у меня просто поразительное, а с землей немногим слабее. Маг объяснил, что при таком получении магии, как у меня, все способности зависят от обстоятельств. А меня подхватил и держал ветер, я находилась в лесу, да и мое происхождение…
Все это я, конечно, магу не рассказала, да и он не стал расспрашивать. У нас установились добрые, но чисто рабочие отношения — я слежу, чтобы с Заннешом не случилось чего, а он изредка и под строгим присмотром сына проводил исследования меня. Применял какие-то заклинания, втирал в кожу или давал выпить различные зелья, просто наблюдал. Пару раз Зан твердо запрещал отцу применять намеченные зелья и отгородил от заклинания. Некромант закатывал глаза, но все же отступал. Нам махали рукой, выпроваживая, а сам он погружался в свои тетради.
Так закончилась осень. Все плоды уже давно были собраны, листья унес озорник-ветер, предварительно погоняв нас большой шелестящей змеей по тропинкам. У Заннеша еще раз случился приступ, после которого он пролежал в постели сутки, и его отец при личном разговоре признался мне, что приступы становятся чаще. В середине первого месяца зимы сад за окном наконец укрыло белоснежное покрывало и больше не сходило. Тогда же Зан впервые меня поцеловал. Оба смущенные, мы еще и едва не попались магу, в неурочный час решившему пройтись до своего кабинета. Парень все веселился потом, обнимая меня, что никогда не видел таких красных одуванчиков, а я могла лишь прятать лицо у него на груди.
На улице набирала обороты зима, и мы перестали подолгу гулять по тропинкам. Иногда выходили поиграть в снежки, но все больше оставались дома. Заннеш совершенствовал навыки своего костяного слуги, я или читала, или рисовала рядом. Изобразительное искусство вообще быстро увлекло меня. Сначала я, зачитавшись одной книгой, загорелась нарисовать из нее сцену — корабли в порту и людей с другого континента, чья кожа цвета шоколада. Но отдельные фразы вроде «их мачты взмывали к небу, а паруса рвались вперед от ветра» не давали мне, никогда не видевшей кораблей, никакого понятия об их виде. Тогда я закопалась в собрание энциклопедий — хороших, с гравюрами, — и уже оттуда перерисовала какой-то корабль. Пером, с кляксами… И отец, и сын, увидев мою картину, старательно отворачивались, пытаясь не огорчить меня ухмылками, а потом маг отвел меня на чердак. Там, в большой комнате, залитой светом из чересчур большого для чердака окна, под одним скатом крыши разместился длинный ряд разномастных, но изящных картин. У окна расположился, по словам мага, мольберт, а напротив картин располагался стол и длинные полки.
