Третий раз за последние десять минут «Улисс» менял курс, не снижая бешеной скорости. При циркуляции на полном ходу корма корабля не движется вслед за носовой частью, ее как бы заносит в сторону, точно автомобиль на льду; и чем выше скорость хода, тем значительнее это боковое перемещение. Разворачиваясь, крейсер всем бортом врезался в самую середину пожара, в самую гущу умирающих страшной смертью людей.
Большинству из них маневр этот принес кончину, мгновенную и милосердную. Страшным ударом корпуса и силовых волн выбило из них жизнь, увлекло в пучину, в благодатное забытье, а потом выбросило на поверхность, прямо под лопасти четырех бешено вращающихся винтов…
Находившиеся на борту «Улисса» моряки, для которых смерть и уничтожение давно стали образом жизни и потому воспринимались с черствостью и циничной бравадой (иначе можно спятить), – люди эти, сжав кулаки, без конца выкрикивали бессмысленные проклятия и рыдали, как малые дети. Рыдали, когда жалкие обожженные лица, озарявшиеся при появлении «Улисса» радостью и надеждой, застывали от изумления и ужаса при осознании, что в следующее мгновение вода сомкнется у них над головой; когда обезумевшие люди, с ненавистью глядя на «Улисс», подминавший их под себя, поносили его самой страшной бранью, воздев к небу побелевшие кулаки, с которых капал мазут; когда двое молоденьких матросиков, увлекаемых в водоворот винтов, подняли большие пальцы в знак одобрения; когда один страдалец, словно только что снятый с вертела и лишь каким-то чудом еще живой, прижал обгорелую руку к черному отверстию, где некогда был рот, и послал в сторону мостика воздушный поцелуй в знак бесконечной признательности. Но почему-то больше всего моряки оплакивали одного весельчака, державшего марку и в минуту кончины: подняв высоко над головой меховую шапку, он почтительно и низко поклонился и погрузил лицо в воду, встречая свою смерть.
Внезапно поверхность моря опустела. До странности неподвижный воздух был пропитан зловонным запахом обугленного мяса и горящего мазута. Корма «Улисса» проносилась почти в непосредственной близости от черного навеса над средней частью авианосца, когда в борт крейсера впилось несколько снарядов.
Три снаряда калибром 3,7 дюйма прилетели с «Блу Рейнджера». Разумеется, никого из комендоров на борту авианосца не осталось в живых. Должно быть, от жары взорвались капсюли боезарядов. Ударив в броню, первый снаряд взорвался, не причинив вреда; второй разнес в щепы шкиперскую, где, к счастью, никого не оказалось; третий, пробив палубу, проник в отделение слаботочных агрегатов № 3. Там находилось девять человек: офицер, семь рядовых и помощник старшего торпедиста Нойес. Смерть их была мгновенной.
Несколько секунд спустя оглушительным, мощнейшим взрывом вырвало огромную дыру у ватерлинии «Блу Рейнджера». Корабль медленно, устало повалился на правый борт, взлетная палуба встала вертикально. Казалось, авианосец умирал, удовлетворенный тем, что успел перед смертью отомстить кораблю, погубившему его экипаж.
Вэллери по-прежнему стоял на сигнальном мостике, перегнувшись через исцарапанное, ставшее матовым ветрозащитное стекло. Голова его безжизненно повисла, глаза были закрыты. Его мучила кровавая рвота. Кровь отливала зловещим багрянцем в рубиновом зареве гибнущего авианосца. С беспомощным видом, не зная, что предпринять, рядом стоял Тиндалл. Больной мозг его словно оцепенел. Внезапно кто-то бесцеремонно отпихнул адмирала в сторону. Это был Брукс. Прижав белое полотенце ко рту Вэллери, он осторожно повел командира вниз. Все знали, что, согласно боевому расписанию, старому врачу следовало находиться в лазарете, но никто не посмел что-либо возразить.
В ожидании Тэрнера, находившегося на кормовом командном пункте, Кэррингтон повернул «Улисс» на курс сближения с конвоем. Через три минуты крейсер догнал «Вектру», которая методически обшаривала море в поисках притаившейся субмарины. Обнаружив гидролокатором лодку, оба корабля дважды сбрасывали серии мощных бомб. На поверхность всплыло огромное жирное пятно нефти. Возможно, то было попадание, а возможно, лишь уловка врага. В любом случае кораблям некогда было продолжать поиск. Конвой находился теперь в двух милях впереди, и его охраняли лишь «Стирлинг» и «Викинг» – недостаточно для того, чтобы защитить суда от массированного удара вражеских субмарин.
