Граф прибыл в Петербург, имел с женой серьёзный разговор и при ней приказал своим людям, чтобы графиня впредь не выезжала никуда одна.
По сути, это был домашний арест. Несмотря на это, однажды вечером, когда мужа не было дома, она потребовала подать карету и назвала адрес, куда ехать. На отданный ею приказ лакей, поклонившись, ответил: «Их сиятельством графом сделано запрещение вам ездить одной». Карета так и простояла у крыльца до возвращения Аракчеева и до нового скандала, в конце которого граф заявил жене, что отныне она лишается права делать какие-либо траты без его ведома.
Вряд ли граф понимал, что женщине можно запретить ездить на танцы и расточать там улыбки в обмен на знаки внимания, так необходимые её натуре, можно запретить ей вообще появляться в свете. Но лишить её скудных копеек на личные расходы – это значит оскорбить в ней женщину, лишить её «женскаго» пола и смысла жизни.
Так продолжалось бы, наверное, ещё долго, если бы граф не был в курсе всех дел, особенно когда они касались крупных чиновников. До сведения Аракчеева дошло, что обер-полицмейстер Санкт-Петербурга, регулярно получающий 100 000 рублей на секретные нужды, тратит деньги совсем на другие надобности, с интересами службы ничего не имеющие. Он доложил об этом государю императору Александру Павловичу. Последовало высочайшее повеление отревизовать расходы главного полицейского чина.
Аракчеев срочно потребовал к себе все финансовые документы. Каково же было его изумление, когда он прочитал в книге расходов, что его супруга дважды получала неизвестно за что по пять тысяч рублей.
Вне себя от гнева, он приказал камердинеру срочно позвать к себе Наталью Федоровну и, когда та вошла в кабинет, встретил её у порога словами:
– Вы, сударыня, изволите брать взятки с полиции?
– Какие взятки? Что вы говорите? Я ничего не понимаю! – отвечала растерявшаяся графиня.
– Говорю, что вы получали от обер-полицмейстера два раза по пять тысяч рублей из денег, предназначенных для оплаты секретных сотрудников. Выв тайной полиции не служите, так что это взятка.
– Да, я брала деньги, – пришлось сознаться графине. – Но я взяла их не для себя, а для маменьки, ей было очень нужно…
Граф прервал её и гневно сказал, не глядя в глаза:
– Женщина, стоящая на содержании у полицейского, не может быть моей женой! Даю вам час на сборы!..
Замуж графиня Хомутова так больше и не вышла. В отличие от Натальи Николаевны Пушкиной, которая станет Ланской, нарожает новому мужу-генералу еще троих дочерей, а про историю с Дантесом однажды скажет княгине Вяземской: «Мне с ним было весело. Он мне просто нравился, и я думала: будет то же, что два года сряду». Чистейший образец – ну что за прелесть эта сказка! К сожалению, это не сказка…
У графа Аракчеева в жизни была еще одна женщина. Та, которую он считал единственной своей любовью, своей пусть и невенчанной, но женой.
С ней он прожил больше двадцати лет, писал ей такие страстные, такие нежные письма и, несмотря на ее лживый характер и низкое происхождение, считал поистине «чистейшим образцом». Но и она никогда не была ни образцом, ни «чистейшей прелестью». И кто знает теперь доподлинно, любила ли она Аракчеева вообще, способна ли была на такое чувство.
Тут важнее другое: она сама была любима искренне и нежно. И она сумела сделать графа настолько счастливым, что он гордился своей любовью, которая меняла его, от которой он становился мягче, добрее, смелее.
В 1820 году, спасая Пушкина от жалобы графа Воронцова на «воинствующий атеизм» поэта, Аракчеев взял на себя смелость объяснить государю всё только лишь влюбленностью молодого стихотворца. Государь увидел в этой защите влюбленность не Пушкина, а самого Аракчеева. И простил, выходит, обоих…
Аракчеев остался верен своей любви до конца. Даже смерть не смогла их разлучить. Когда любимая женщина погибла, великий царедворец чуть не сошёл с ума. Его больше не интересовали государственные дела, он ушёл со службы и, закрывшись ото всех людей и от всего земного, тихо умирал от тоски по любимой ещё долгих девять лет. Граф приказал заранее выкопать себе могилу рядом с её прахом. И умер, так и не снимая с шеи её платка…
Это была в буквальном смысле любовь до гроба. Её звали Настасья Минкина. Происхождение её доподлинно неизвестно. Одни историки пишут, что она была женой грузинского крестьянина-кучера, то есть из подневольных графских крепостных. Другие находят ссылки на её цыганское происхождение, третьи – что, дескать, «привезена сия шалава из портового города, где ходила в полюбовницах по матросам». Четвёртые утверждают, что Аракчеев лично купил её у одного петербургского помещика, узнав о продаже молодой красавицы из газеты.