Думаю, точнее версия про местное, кучерское происхождение, поскольку остались воспоминания о том, как «Наська, перейдя в барские покои, первым делом приказала дать мужу на конюшне двадцать плетей в собственноручном присутствии». И возле сельского Андреевского собора, того самого, где позже будут похоронены и сама Настасья и сиятельный граф, долго будет отличаться ухоженностью могила некоего Фёдора Минкина, скончавшегося в 1809 году.
Когда Аракчеев появился первый раз в Грузино как новый владелец, черноокая красавица Настька была уже замужем. Ей шёл девятнадцатый год, и в мечтах её не было стать наложницей графа. Он показался ей отвратительно старым, а уж в мужчинах она к тому времени разбиралась. Но порядки, которые с первого дня стали утверждаться в поместье, ей пришлись очень даже по душе.
Никто теперь не ходил по двору без толку, не шнырял туда-сюда. Всё было продуманно и чётко. За пьянство, за любую оплошность – палкой по спине. Провинился сильнее – вечером пожалте на конюшню, получите своё, спустив портки и задрав рубаху.
Граф жил одиноко, гостей особо не привечал. Но и ему требовались в доме горничные. Как-то муж Фёдор, отвозя управляющего в соседнее село, обмолвился про свою Настасью – предложил её в барский дом мыть полы.
За этим занятием новый хозяин и застал цыганистую девку. Через неделю она уже числилась экономкой с постоянным окладом в триста рублей. Первое распоряжение её было – вечером на конюшню «отблагодарить» Фёдора.
«Двадцать два года спала она не иначе, как у дверей моей спальни, – писал в 1826 году граф А. А. Аракчеев. – Последние пять лет я уже упросил её поставить для себя рядом кровать. Не проходило ни одной ночи, в которую бы я, почувствовав припадок иль произнеся какой-нибудь стон, даже и во сне, чтобы она сего же не услышала, и в то же время входила и стояла у моей кровати, и если я не проснулся, то она возвращалась на свою, а если я сделал оное, проснувшись, то уже заботилась обо мне. Во все время жизни её у меня не мог я никогда упросить её сидеть в моем присутствии, и как скоро я взойду в комнату, она во всё время стояла. Она была столь чувствительна, что если я покажу один неприятный взгляд, то она уже обливалась слезами и не переставала до тех пор, пока я не объясню ей причину моего неудовольствия».
Написано собственноручно сиятельным графом. Вчитайтесь ещё раз, и вы почувствуете, как пытается нежно и благодарно говорить о женщине тот, кто сам никогда толком не умел сказать ничего возвышенного, кто больше привык общаться со своими подчинёнными, с офицерами в казарме, а не с дамами.
Он без неё и дня не мог прожить! Отъедет в Петербург ко двору – и уже скучает, мчится домой, в Грузино, к Настасье своей ненаглядной. А это, считай, не один десяток верст.
Как только Аракчеев «возвысил ее до своей интимности», Настасья Минкина почувствовала себя барыней. Она ходила уже в богатых платьях, приказывала от имени графа, гоняла всех по-чёрному, наказывала немилосердно. Особенно девок молодых не жалела, словно чуяла в них возможных соперниц. А уж если наружностью поприятнее, так вообще пощады не жди. То калёным утюгом грудь сожжёт, то ножницами или ножом лицо исполосует. Лютовала, и никто пожаловаться не смел. А если и доходило что до графа, тут же опровергала всё, уливаясь слезами на его плече.
Желая навсегда привязать Аракчеева к себе, Настасья очень старалась родить ему ребёнка. Знать, старалась не напрасно, о чём однажды графу было доложено прямо во дворец срочным нарочным.
Аракчеев тут же сослался больным и помчался, загоняя лошадей, в Грузино. Выскочил из кареты, не обращая внимания на посторонних, обнял выбежавшую навстречу домоправительницу:
– Настенька, неужели?!
Она счастливо смеялась, краснея от посторонних, тянула графа в дом.
С того времени всё в Грузине было подчинено только её желаниям и приказам. Анастасии Минкиной шел 28-й год. Мальчик родился здоровым и крещён был Михаилом. Тут же приставили к нему кормилицу из соседней деревни…
Порой уставал граф от своей Настеньки, и это она, как женщина, мигом сознавала. И старалась придумать нечто, что заставляло хозяина каждый раз по-новому глядеть на неё.
То новый наряд наденет, из Парижа только что присланный. То предложит ему дорогу построить новую. То вдруг сообщит, что желает грамоте учиться – и он зовёт для неё лучших учителей из столицы. А она спустя месяц подсунет ему письмо в конверте – то-то граф удивится, какие слова выучила писать его Настенька, как зовёт он её, когда они наедине.