Граф будет хранить эти письма и сотни раз перечитывать после смерти своей возлюбленной. Писем сохранится двенадцать, за 1809-й и за 1819–1820 годы. Почему так? А очень просто. В 1809 году, после рождения сына, её влияние на Аракчеева было так велико, что он разными тайными махинациями обеспечил ей дворянство под фамилией Шуйская – задним числом выдал её замуж за только что почившего польского шляхтича. Делал это он, конечно, в первую очередь ради сына – думал о том, что карьера его должна быть при дворе. В 1821 году, когда Мишеньке исполнилось двенадцать, Аракчеев отправил его в Петербургский пажеский корпус. Там постоянно его проведывал, всячески балуя.
Настасья свою благодарность за дворянский титул выразила письменно. Граф плакал, читая это любовное признание с грамматическими ошибками. Впрочем, ошибок в письмах было на удивление мало. Это и заставит позднее исследователей усомниться в авторстве фаворитки. И дело даже не в грамматических ошибках, а в самом литературном стиле, слишком уже высоком для такой личности, как Настасья Минкина-Шуйская.
И докопаются историки, найдут подтверждение, что письма писал по её указке один из учителей питерских, а она только переводила их на свои каракули, так глубоко трогавшие и приводившие в восхищение Аракчеева. Но будет это уже после смерти Настеньки и после смерти самого графа.
Шуйская очень быстро стала незаменимой в графском доме. В особой кухне она по-прежнему готовила для него обед. Получала уже 2400 рублей, зимы проводила в Петербурге, остальное время года – в Грузино, куда всё чаще приезжали именитые гости. К тому времени всё, что Аракчеев хотел переделать, было закончено строительством.
Имение было приведено в образцовый порядок. Посетивший имение историк Карамзин писал, что даже в Европе он не встречал такого великолепия. Каменный дворец, возводимый лучшими архитекторами мира, был закончен к 1806 году.
Сиял золотом огромный Андреевский собор, фонтаны били в зеркальных беседках, на дорожках ни соринки, в доме – ни пылинки. Приехал посмотреть на владения графа и император Александр I. Новая домоправительница дворянских кровей Анастасия Федоровна Шуйская была представлена государю-императору.
Царь всё понял, но ничего против не сказал, хотя и старался общаться только с графом. Свита тоже всё поняла, и с тех пор любой сановник мог попасть к всесильному Аракчееву только с соизволения «злой Наськи», как они стали величать её за глаза.
Конечно, странно, что полуграмотная деревенская девка сумела войти в полное доверие военного министра. Впрочем, бывали и потом похожие истории в нашей стране. Как говорится, сердцу не прикажешь, а если Бог захочет наказать, отнимет разум.
10-го сентября 1825 года случилось страшное. В очередном припадке ярости «злая Наська» истыкала ножом лицо дворовой девки. Вечером в барские покои ворвался жених этой девицы и тем же ножом отрезал Анастасии голову. Граф едва не сошёл с ума. И только несколько дней, проведённых в монастыре, слегка осветлили его разум, и он, вернувшись, устроил великую разборку, казня правых и виноватых.
Тогда-то на следствии и открылось, что Настасья была бесплодна и весь срок беременности носила под платьем подушку. А настоящая мать – та женщина, что стала кормилицей Мишеньки. Всесильная барыня запугала её, пригрозив смертью, и, как только дитя родилось, приказала окрестить и принести к себе. Священники было сказано, что младенец умер при родах, и похоронили пустой гробик.
Надо отдать должное, Аракчеев не отозвал Мишу из пажеского корпуса. Он и потом не мешал ему делать карьеру, просто перестал с ним встречаться. «Сын» получит офицерский чин, станет георгиевский кавалером. После смерти графа быстро сопьется и сгинет в неизвестности.
Расследование раскрыло Аракчееву глаза и на другое. В отсутствие графа никто не собирался хранить ему верность. В постели обожаемой им домоправительницы за эти годы побывало немало мужчин, в том числе и подчинённых графа по военному ведомству. От этого удара в самое сердце Аракчеев никогда не оправился.
Он просто тихо исчез из истории Отечества.
Граф собою «был безобразен и в речах произношения гнусливого», что людей отталкивало от него. Да и он сам, подолгу бывая в опале, вёл жизнь далеко не светскую. Обыкновенно он вставал в четыре часа утра, до развода караула занимался в кабинете бумажными делами: читал почту, разбирал документы, делал пометки и писал резолюции. Развод караула часто принимал самолично и всегда бывал при этом взыскателен. Не было случая, чтобы кто-то из офицеров остался ненаказанным.
В 12 часов граф обычно ездил во дворец с докладом, и берегись все, мимо кого мчался эскорт, особенно военные. Из дворца возвращался к обеду. Всегда в одно и то же время садился за стол. Иногда приглашал с собою личного доктора, адъютантов или дежурного по канцелярии офицера.