Любопытно отметить, что Пушкин, которого не могли удовлетворить оброчные прибытки, хотел последовать примеру отца и, перезаложив свои души в Опекунском совете, взять добавочные суммы, как это полагалось, по 50 руб. на душу. Операцию перезалога в Московском опекунском совете Пушкин поручил Нащокину и дал ему на это доверенность. 2 декабря 1832 г. он писал Нащокину: «Надеюсь, что теперь получил ты, любезный Павел Воинович, нужные бумаги для перезалога; и что получишь ломбардные деньги беспрепятственно»[869]. «Бумаги» должен был выправить на месте Калашников; «бумаги» – свидетельство Нижегородской гражданской палаты о неполучении добавочных ссуд. 10 января 1833 г. Нащокин спрашивал Пушкина: «Да скажи ради бога, что твой управляющий или бурмистр, чорт его знает, не присылает мне бумаг. Из твоего письма видно, что ты полагаешь, что я их давно получил и по оным уже и деньги, но ни того, ни другого; и без бумаг, не смотря, что я имею доверенность, ничего сделать нельзя. Не пишет ли он тебе чего-нибудь – уведомь, сделай милость»[870]. Во второй половине февраля 1833 г. Пушкин опять запрашивал друга: «Что, любезный Павел Воинович, получил ли ты нужные бумаги, взял ли ты себе малую толику?»[871] Наконец, бумаги были присланы, и надежда на перезалог рассеялась, как дым. Опекунский совет отказал в добавочной ссуде по причине бедности крестьян Пушкина, по причине их крайнего безземелья. Нащокин сообщил Пушкину об этой неприятности: «Наконец, получил твое свидетельство, которое тебе и отсылаю, ибо оно никуда не годится: нет по пяти десятин на душу, ты сам увидишь из оного – и потому добавочных не дают; к сему еще разногласие с прежним свидетельством: там 545 дес., а здесь более. Далее говорить нечего, ибо я сей час еду в деревню сам хлопотать об том же. Для добавочных тебе остается два средства: либо выпросить у отца, чтобы дал до тысячи десятин или свидетельство вместо чем на двести душ, на сто десять душ, на которое число только земли у тебя и достаточно»[872].
Но Пушкин не успокоился, вернее не вник в причины отказа Совета дать дополнительную ссуду, и решил, что дело в свидетельстве, формально неправильном. Нащокин в конце 1833 г. писал Пушкину: «Управитель твой приехал, бумагу выправил, а денег опять не дадут; ибо я тебе и писал и сказывал сколько раз, что надо по пяти десятин на душу, а у него опять только по 3 – было прежде по 2. Ему надо ехать домой, а мне перестать писать» [873].
Хотя кистеневские души и были признаны непригодными для перезалога, при случае оказалось возможным их использовать. В январе 1834 г. у Пушкина началась забавная квартирная тяжба с домовладельцем Жадимировским, взыскивавшим с него 1063 руб. 33⅓ коп.[874] Пушкин, выступая перед Съезжим домом Литейной части с объяснением, представил в обеспечение иска впредь до окончания дела 7 свободных душ из имения, состоящего в деревне Кистенево[875]. Жадимировский выиграл в суде свое дело и обратился через Управу благочиния к Пушкину с требованием уплатить деньги, но Пушкин предложил в уплату своих мужиков: Лукояновский земский суд должен был описать из 7 свободных душ следующие на удовлетворение иска количество душ. Смерть Пушкина прервала поток и разорение кистеневских мужиков, и долг алчномуXXX домовладельцу был уплачен Опекой над имуществом и детьми Пушкина. Черточка, характерная для крепостного быта Пушкина!
В отношениях к долговым обязательствам перед Опекунским советом Пушкин не проявил какого-либо своеобразия. Он волновался в первый год после займа, 3 августа 1831 г. просил Нащокина: «Еще покорнейшая просьба: узнай от Короткого, сколько должен я в ломбард процентов за 40000 займа, и когда срок к уплате?.. Да растолкуй мне, сделай милость, каким образом платят в ломбард? Самому ли мне приехать? Доверенность ли прислать? Или по почте отослать деньги?»[876] Нащокин успокоил друга, и Пушкин отнесся к погашению с фамильной беспечностью. В первые три срока – за 1832, 1833, 1834 гг. – от него не поступило ни копейки ни в погашение капитала, ни в уплату процентов.
