Одно письмо дошло из переписки помещика и крепостной крестьянки, ее письмо. Но и это единственное письмо дает материал для суждений. Отношения, нашедшие здесь отражение, представляются проникнутыми какой-то крепкой интимностью и простотой. Они в переписке, она с доверием прибегает к нему за поддержкой, не скрывает от него своих горестей. Главная горесть – муж пьяница и самой развратной жизни человек, и вся надежда у нее на Пушкина: он не оставит ее своими милостями. Необходимым считает сообщить Пушкину о своей беременности, просит в крестные отцы, хоть по имени назвать. Ждет с нетерпением приезда. Нет никаких следов озлобления и раздражения, которое было бы естественно после истории, разыгравшейся в 1826 г.; наоборот, пишет человек, относящийся к адресату с чувствами дружеского уважения и приязни, не остающимися безответными. Эти чувства являются проекцией тех, что связывали барина и крестьянку семь лет тому назад. Исключается возможность расценки их связи как чисто физиологической, оголенной от романтики, лишенной длительности. Барин пришел, разрушил девичью невинность и при первых признаках беременности отослал от себя – такой трактовки не оправдает позднейшая человечность их отношений. Если бы я и не думал, что оба давно известных сообщения– Пущина от января 1825 г. и переписки Пушкина с Вяземским от мая 1826 г. – относятся к одной и той же соблазненной Пушкиным девушке, а эти даты в таком случае свидетельствуют о продолжительности сожительства, то для меня достаточно было бы красноречивого свидетельства письма 1833 г. о некоей длительности связи 1825–1826 гг. С психологической точки зрения первый аргумент в пользу длительности дан был мне именно этим письмом.
Напечатанное мной письмо крестьянской девушки, бывшей предметом пушкинского романа в 1825–1826 гг., действительно дает основу к некоторым значительным выводам о характере этого романа, дает психологический и методологический толчок, дает исходный пункт к пересмотру давно известных сообщений и оправдывает попытку построения характеристики романа. Все рассуждения о крепостном романе должны начинаться от этого письма. Отсюда я и начал. Изучение письма определило и мое отношение к ранее известным сообщениям.
Жизнь разрешила эпизод крепостной любви не так, как казалось Ходасевичу, а совсем наоборот. Вспомним его фантастическое построение; сопоставим с нашими сообщениями; не задерживаясь на нем, пройдем мимо и освободим Пушкина от ответственности, к которой Ходасевич привлек его за преступление, им не совершенное.
В 1833 г. С. Л. Пушкин подыскал, наконец, нового управляющего для своих имений в Нижегородской губернии, – белорусского дворянина Иосифа Матвеевича Пеньковского. Доверенность, или, по тогдашнему казенному выражению, верющее письмо, Пеньковскому С. Л. выдал в Новоржеве 25 сентябряХХХII. Круг обязанностей Пеньковского определяется так:
