В конце июля Пушкин через Бенкендорфа обратился непосредственно к царю: “Обстоятельства принуждают меня вскоре уехать на 2-3 месяца в мое нижегородское имение - мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я еще нс видел. Прошу его величество позволить мне ознакомиться с архивами этих двух губерний”(ХV,69,224). Начало последней фразы можно перевести с французского и как “умоляю”. Пушкин в личной форме предлагал ни о чем его не спрашивать, полагаясь на его верноподданнические чувства и честь дворянина, и дать ему возможность самому планировать творческое время и работу над “Историей Петра”. Но царь заставил оправдываться поэта: “Его Величество (...) изъявил Высочайшую свою волю знать, что побуждает Вас к поездке в Оренбург и Казань, и по какой причине хотите Вы оставить занятия, здесь на Вас возложенные?”(ХV,69,262). Последней
79
фразой Пушкину давали понять, что ему открыли доступ к архивам для важного государственного дела, а не с тем, чтобы он “рылся там и ничего не делал”(ХIV,198), как поначалу шутил поэт.
Теперь, отвечая Мордвинову, Пушкин вынужден был говорить полуправду, тем самым окончательно запутывая свои отношения с властью: “...В продолжении двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду (...) Кроме жалования, определенного мне щедростию Его Величества, нет у меня постоянного дохода; между тем жизнь в столице дорога и с умножением моего семейства умножаются и расходы (...) это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани” Конечно, роман находился только в стадии замысла и Пушкин знал, что на самом деле ему предстоит объяснять появление уже почти готовой “Истории Пугачева”. Умолчал он и о “Дубровском”. Но главное, находясь в неловком положении, поэт сознательно увеличил срок работы над “Историей Петра” до двух лет. В итоге он получил разрешение на четырехмесячный отпуск на новых, невыгодных для себя условиях.
В это время с ним произошли события, которые существенно отразились на творческих замыслах поэта. 22 июля из-за границы вернулся Соболевский с подарком Пушкину - IV томом сочинений Мицкевича, изданным в Париже в 1832 году и запрещенным в России. В конце июля - начале августа перед отъездом Пушкин переписывает в рабочую тетрадь стихи “Олешкевич”, “Русским друзьям” и “Памятник Петру Великому” на польском языке: первое и второе - полностью, а последнее - до сравнения с конной статуей Марка Аврелия (31 строка из 70), тем самым подчеркивая значимость информации, заключенной в этом отрывке. Известные строки о “водопаде тирании” остались дома. Тогда же Пушкин сделал черновой набросок
80
стихотворного послания Плетневу: “Ты говоришь (...) Онегин жив, и будет он Еще не скоро схоронен” (III,326). Яркие сцены петербургской жизни Мицкевича, описание наводнения вернули Пушкина к мысли об “Езерском”, а настойчивые просьбы друга помогли назвать героя Евгением. Какую-то роль сыграл здесь и сон князя Голицына, кем-то рассказанный поэту, о скачущей за покойным императором по ночному Петербургу ожившей статуи Петра, созвучный европейской литературной традиции изображать посланниками рока передвигающиеся памятники. Конечно, связь между двумя Евгениями была весьма условной, но общая причина их несчастий все же заключалось в губительном устройстве петровской России и эту преемственность подчеркивало имя. Вероятно, существовали и более прозаические причины для создания поэмы: произведение на петровскую тему могло в какой-то мере оправдать задержку самой "Истории Петра”, отвлечь внимание от “Пугачева”, а в перспективе, при удачной продаже рукописи, стать источником дохода.
Готовясь к отъезду, поэт берет с собой стихи Мицкевича и “Езерского”; причем, сам отъезд Пушкина символически сопровождается неожиданным наводнением. В Москве он встречается с Погодиным, которого около полугода держал в неведении относительно совместной работы, но, как видно из письма к жене (XV,75) серьезный разговор не состоялся. Между тем, совершая поездку по Оренбуржью и собирая рассказы и предания о Пугачеве, Пушкин не переставал думать о Петре. Воспоминания Даля в этой связи наиболее ценны, поскольку они принадлежат человеку, привыкшему к систематической исследовательской работе, а значит способному в целом донести мысли поэта в неискаженном виде: “Пушкин потом воспламенился в полном смысле слова, коснувшись Петра Великого, и говорил, что непременно, кроме дееписания об нем, создаст и художественное в память его произведение: “Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас, близоруких, и мы стоим еще к нему близко, - надо отодвинуться
81
