Давая разрешение на публикацию “Истории Пугачевского бунта”, царь, с одной стороны, обязывал поэта публикацией произведения, написанного за счет служебного времени, с другой - давал понять, что не в нем дело, а в отсутствии конкретных результатов по “Истории Петра”. Более того, он сразу соглашается ссудить издание Пугачева и предоставляет для этого государственную типографию. Первоначально Пушкину показалось, что он хорошо отделался и цена за публикацию Пугачева не столь высока - пусть “хоть в камер-пажи” лишь бы дали возможность заниматься любимым делом. Запрещение “Медного всадника” настораживало, но оставалась надежда, что через
88
“Историю Пугачева” все же удастся изменить отношение царя и к поэме, и к петровской эпохе. Однако очень скоро в дневнике поэта появились записи о недовольстве царя отсутствием Пушкина при дворе. Очевидно, что кроме наказания, камер-юнкерство, по мнению власти, должно было выполнять еще и организационную роль - Пушкина как бы прикрепляли к месту службы - над ним установили высочайший контроль и каждая встреча с царем, так или иначе, становилась очередным напоминанием об “Истории Петра”.
19 февраля 1834 года Вульф записал в своем дневнике: “Самого же поэта я нашел мало изменившемся от супружества, но сильно негодующего на царя за то, что он надел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что возвращается к оппозиции, но это едва ли не слишком поздно” 163. И еще через месяц, со слов брата поэта: “...он -женатый, отец, семейство, знаменитый - погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом” 164. А между двумя этими свидетельствами были запись в дневнике поэта: “Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание “Пугачева”. Спасибо” (XII,320) и письмо к Нащокину: “...я камер-юнкер с января месяца; “Медный всадник” не пропущен - убытки и неприятности! зато Пугачев пропущен, и я печатаю его на счет государя. Это совершенно меня утешило; тем более, что, конечно, сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах - и верно не думал уж меня кольнуть” (XV,118). Поэт пытался оправдать поведение царя, но, думается, к концу марта уже понял, во что обернулось ему милосердие власти: чтобы жить, нужны были деньги, которые могло принести издание “Пугачева”, а это, в свою очередь, зависело от помощи царя, ожидавшего скорейшего завершения “Истории Петра”. Принимая помощь, Пушкин вынужден был признать над собой опеку правительства, избавиться от которой можно было либо исполнив желание царя, либо со скандалом уйдя со службы. Для последнего у поэта еще не было формальных оснований, а потому фраза, которую
89
он написал в письме к Погодину в начале апреля: “К Петру приступаю со страхом и трепетом” (XV, 124) не была оговоркой, а действительно свидетельствовала о начале работы Пушкина над черновой редакцией “Истории Петра”.
В это время Строганов передает поэту листок “Франкфуртского журнала”, где в качестве европейской новости сообщено, что Пушкина “часто видят при дворе, причем он пользуется милостью и благоволением своего государя” (XII,325). Когда 16 апреля уезжает на Полотняные Заводы жена, поэт начинает по возможности избегать дворцовые мероприятия: “...репортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома”,- пишет он в одном из первых к ней писем. Дневник его наполнен ироничным описанием всякого рода светских новостей и слухов, среди которых встречается эпиграмма, непосредственно относящаяся к фигуре Петра: “Кстати, вот надпись к воротам Екатерингофа: Хвостовым некогда воспетая дыра! Провозглашаешь ты природы русской скупость, Самодержавие Петра И Милорадовича глупость” (XII,328). “Я зол на Петербург и радуюсь каждой его гадости” (XV, 136), - пишет Пушкин жене и подтверждает это следующим образом: “Святую неделю провел я чинно дома, был всего вчерась (в пятницу) у Карамзиной да у Смирновой (...) завтра будет бал, на который также не явлюсь” (XV, 134). Чем занимался Пушкин дома? Сказать трудно. Но то, что в одном из ближайших писем жена обратилась к нему с вопросом о “Петре” и Пушкин отвечал ей: “Ты спрашиваешь меня о “Петре”? идет помаленьку; скопляю матерьялы - привожу в порядок - и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок” (XV, 154), - позволяет говорить о том, что перед отъездом Натальи Николаевны поэт поделился с ней своими планами, среди которых главное место отводилось “Истории Петра”. Немного настораживает фраза “скопляю материалы”, но она уточнена - “привожу в порядок”, - а это уже говорит о начале черновой работы.
90
