Публикуя в декабре 1834 года вступление к “Медному всаднику” под заглавием “Петербург. Отрывок из поэмы”, поэт вроде бы не изменял своим прежним взглядам времен “Стансов”, но многоточие вместо строфы, сопоставляющей Москву и Петербург, говорило о том, что проблемы с властью у него существуют. В то же время Пушкин окончательно определился, какой он будет писать “Историю Петра”. Герой петровской России в образе сумасшедшего Евгения был найден. Оставалось лишь вывести героя к читателю, рассказать об исторических причинах его несчастий - написать подлинную “Историю Петра”. Последняя запись Пушкина в дневнике начинается словами: “С генваря очень я занят Петром”(ХII,336). Попов и Фейнберг рассматривают их как свидетельство начала исследовательской работы поэта. Но скорее всего Пушкин говорит о ее ускоренном продолжении, поскольку интонационное и смысловое ударение фразы приходится на слово “очень”. Здесь же Пушкин касается и своих затруднений: “В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже - не покупают” (XII,337). Деньги помогли бы Пушкину выплатить долг царю и, вероятно, хотя и не без скандала, уйти в отставку. Последнее обстоятельство делало и эту возможность неосуществимой. Оставалось в самые кратчайшие сроки закончить “Историю Петра”.
Между тем, давление на поэта усиливалось. Желание Пушкина переиздать “Анджело” без цензурных изъятий было оставлено без внимания, хотя поэт в начале апреля ради этого добивался личной встречи с Бенкендорфом. Еще раньше общая цензура не пропустила в полном объеме “Сказку о золотом петушке”. Все это вряд ли способствовало сближению взглядов властей и историографа Петра. 2 мая 1835 года Пушкин вновь пишет в письме к Павлищеву: “... дела мои не в хорошем состоянии. Думаю оставить Петербург и ехать в
97
деревню, если только этим не навлеку на себя неудовольствие” (XVI,24). Следом Пушкин совершает, казалось бы, необъяснимую поездку в Михайловское и возвращается на следующий день после рождения сына Григория. Вряд ли можно говорить о том, что в этих условиях поэт продолжал усиленно работать над “Историей Петра”. Скорее всего, к этому времени она вновь приостанавливается.
Пушкин предпринимает последнюю попытку договориться с властью. Он пишет письмо Бенкендорфу, в котором подробно описывает свои затруднения, и возвращается к просьбе издавать газету, как необходимое условие продолжения работы над “Историей Петра”: “Я проживаю в Петербурге, где благодаря его величеству могу предаваться занятиям более важным и более отвечающим моему вкусу, но жизнь, которую я веду, вызывающая расходы, и дела семьи, крайне расстроенные, ставят меня в необходимость либо оставить исторические труды, которые стали мне дороги, либо прибегнуть к щедротам государя, на которые я не имею никаких других прав, кроме тех благодеяний, коими он меня уже осыпал. Газета мне дает возможность жить в Петербурге и выполнять священные обязательства. Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с “Северной пчелой”” (XVI,29).
Вероятно, Пушкин чувствовал, что получит отказ, который, как явствует из следующего письма к Бенкендорфу, последовал немедленно. Это давало ему возможность выбирать - либо уходить в отставку, либо открыто просить у царя финансовой помощи, о чем сначала Пушкин написал в черновом письме: “...я вижу себя вынужденным прибегнуть к щедротам государя, который теперь является моей единственной надеждой (...) Чтобы уплатить все мои долги и иметь возможность жить, устроить дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться своим историческим работам и своим занятиям, мне было бы достаточно получить взаймы 100000 р. Но в России это невозможно. Государь (...) соизволив принять меня на службу, милостиво назначил мне 5000 р. жалованья. Эта сумма представляет собой проценты с капитала в 125000.
98
Если бы вместо жалованья его величество соблаговолил дать мне этот капитал в виде займа на 10 лет и без процентов, - я был бы совершенно счастлив и спокоен” (XVI,27,28). В итоге два варинта соединились в текст с прозрачным смыслом: “Мой постоянный доход - это жалованье, которое государь соизволил мне назначить. В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег; и одна мысль об этом приводит меня в полное бездействие. Жизнь в Петербурге ужасающе дорога. До сих пор я довольно равнодушно смотрел на расходы, которые я вынужден был делать, так как политическая и литературная газета - предприятие чисто торговое -сразу дала бы мне средство получить от 30 до 40 тысяч дохода. Однако дело это причиняло мне такое отвращение, что я намеревался взяться за него лишь при последней крайности (...).Три или четыре года уединенной жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я пока еще обязан милостям его величества” (XVI,27,28).
