все. А вот причина: цензор А.Л.Крылов не хочет пропускать в стихотворении Пушкина - Пир Петра Великого - стихов: чудотворца -исполина чернобровая жена” 170. Почему поэту важна, именно, эта характеристика реформатора, смысл которой хорошо был понятен и царю и рядовому цензору, но почти неощутим сегодня? Не от того ли, что в атеистическом сознании современного человека не закреплено знание, что подлинные чудеса могут творить только святые, а к ним трудно было отнести Петра?!
В ожидании разрешения царя на издание журнала поэт начитает новую редакцию “Истории Петра”. 16 января 1836 года он делает “Извлечения из Введения” Штралленберга. Попов, безусловно, прав: “Над составлением записей по Петру Пушкин работал очень стремительно”171. Вероятно, он пишет три довольно объемных тетради с “1672” по “1698”, одна из которых между 1689 и 1695 годами до нас не дошла, и 25-го начинает четвертую “До 1700 (от казни стрельцов)”. Но долго так продолжаться не могло. Давно замечено, что Пушкин, хотя и работал быстро, не задерживал свое внимание на одном предмете, и делал значительные перерывы между периодами поразительной работоспособности. До конца года он, скорее всего, написал еще две тетради “Истории Петра”. Но уже в начале февраля новые трудности отвлекли поэта от исторических занятий.
20 января, почти одновременно с разрешением издавать журнал, Пушкин получил личный выговор Бенкендорфа за стихотворение “На выздоровление Лукулла”. Последовала череда известных дуэльных историй. Кстати, в одном из писем, написанных по этому поводу князю Репнину, Пушкин пишет вполне в духе своих исторических взглядов: “...вы не только знатный вельможа, но и представитель нашего древнего и подлинного дворянства, к которому и я принадлежу”(XVI,83). Интересно, что сразу же после встречи с поэтом Бенкендорф ходатайствует о разрешении Н.А.Полевому писать “Историю Петра I”, больше не надеясь на услуги Пушкина, но царь продолжает настаивать: “Историю Петра Великого пишет уже Пушкин,
106
которому открыт архив Иностранной коллегии, двоим и в одно и то же время поручать подобное дело было бы неуместно” 172. Бенкендорф успокаивает Полевого: “По моему мнению посещение архивов не может заключать в себе особенной для вас важности, ибо (...) обладая в такой степени умом просвещенным и познаниями глубокими, вы не можете иметь необходимой надобности прибегать к подобным вспомогательным средствам” 173. Это непосредственно относилось и к Пушкину - от него тоже ждали скороспелую парадную историю, а не серьезное историческое исследование.
Сложное настроение поэта передается и в его публицистике. В статье ““История поэзии” С.П.Шевырева” Пушкин в резких тонах критикует Европу, переходя от литературных оценок к чисто политическим: “Франция, средоточие Европы, представительница жизни общественной, жизни все вместе эгоистической и народной. В ней наука и поэзия - не цели, а средства. Народ (...) властвует со всей отвратительной властию демокрации. В нем все признаки невежества - презрение к чужому, спесь необузданная и решительная” (XII,65,66). По главное, поэт определяет основной принцип своего отношения к историческому материалу, говоря о Шевыреве, что “он избирает способ изложения исторический - и поделом: таким образом, придает он науке заманчивость рассказа” (XII,65).
19 февраля 1836 года сестра поэта пишет мужу: “Александр завтра едет в Москву с Иваном Гончаровым. Он совершает эту поездку только на две недели ради своих литературных дел” 174. Это подтверждает, что Пушкин прекратил свои занятия “Историей Петра” и занялся изданием журнала. Но поездка отложилась из-за болезни, а затем и смерти матери. 25 февраля Вяземский сообщает И.И.Дмитриеву, что нашлась “Политическая записка о России, писанная Н. М. Карамзиным в 1810 году” 175. Интересно, что “нашлась” она как раз ко времени издания первого номера “Современника”, как будто ждала своего часа в “портфеле” самого редактора.
Среди прочих произведений, опубликованных поэтом в этом
107
журнале, была статья о “Собрании сочинений Георгия Кониского, архиепископа Белорусского”, в которой Пушкин, начав с освещения духовного пути владыки Георгия, как уже говорилось, изложил основной метод своих исторических занятий. Пушкин демонстрирует его действие, объясняя причину успешной деятельности священника и историка: “Видно, что сердце дворянина еще бьется в нем под иноческою рясою. (Кониский происходил от старинного шляхетского роду и этим вовсе не пренебрегал)” (XII, 19). Поэт опять привлекает внимание читателей к главной теме своего исторического исследования. Вместе с тем он заранее оговаривает трудность пути, выбранного героем статьи, а затем и самим автором: “Как историк Георгий Кониский еще не оценен по достоинству, ибо счастливый мадригал приносит иногда более славы, нежели создание истинно высокое, редко понятное для записных ценителей ума человеческого и мало доступное для большего числа читателей” (XII,24).
