Статья “Александр Радищев”, которую поэт писал тогда же, заканчивается христианским определением истины: “...нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви” (XII,36), хорошо объясняющим характер пушкинского историзма. В письме к Языкову из Михайловского, где Пушкин оказался по случаю похорон матери, он просил: “Пришлите мне, ради бога, стих об Алексее божием человеке и еще какую-нибудь легенду. Нужно” (XVI,105).
28 апреля 1836 года вышло цензурное разрешение на печатание статьи “Российская Академия” с упоминанием “О сочинении Карамзина “Древняя и новая Россия””. Появилась надежда на публикацию самой “Записки”, а после нее и “Медного всадника”.
На следующий день поэт выезжает в Москву для занятий в архиве Коллегии иностранных дел, но, как можно судить из писем к жене, серьезно к ним не приступал. 6 мая - “Вот уже три дня как я в Москве, и все еще ничего не сделал: Архива не видал, с книгопродавцами не сторговался” (XVI, 1190), 11 мая - “Жизнь моя пребеспутная. Дома не сижу - в архиве не роюсь” (XVI, 1193). И только спустя десять дней после приезда: “В архивах я был и принужден буду опять в них зарыться месяцев
108
на 6” (XVI,1196). Не найдя в Москве то, что мото стать причиной для самостоятельного, без разрешения царя, опубликования “Записок Моро-де-Бразе” - собственноручное письмо Петра, посланное им из-под Прута в 1711 году, - Пушкин решил отложить все занятия “Историей Петра” до лучшего времени. Его беспокоила судьба “Современника”, которая по-прежнему оставалась неясной. “У меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист (...) Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!” (XVI,1197), - писал он жене перед возвращением в Петербург.
Вместе с тем, появление Пушкина в старой столице не могло не вызвать вопрос о цели его прибытия, и поскольку поэт официально находился в служебной командировке для занятий Петром, это и стало основной темой его разговоров. “У них шел очень оживленный разговор, что писать из русской истории. Поэт говорил о многих сюжетах из истории Петра Великого”176, - рассказывает художник Дурнов о встрече Пушкина с К.Брюлловым. “У нас здесь Пушкин. Он очень занят своим Петром Великим. Его книга придется как раз кстати, когда будет разрушено все дело Петра Великого: она явится надгробным словом ему”177, - писал Чаадаев А.И.Тургеневу. Нет сомнения в том, что философ точно передает смысл сказанного поэтом. На этом фоне свидетельство Щепкина становится более понятным: “Вот что мне самому сказал Пушкин: “Я разобрал теперь много материалов о Петре и никогда не напишу его истории, потому что есть много фактов, которых я никак не могу согласить с личным моим к нему уважением””178. Однако и здесь Пушкин пользуется отговоркой, принятой им для общего пользования. По слухам, он уже около пяти лет занимался “Историей Петра” и многие, вероятно, интересовались результатом его работы. Сказать о том, что черновой вариант ее готов, Пушкин не мог, поскольку это сразу стало бы достоянием гласности и было бы передано царю. Оставалось придерживаться формы, высказанной им еще в 1833 году в разговоре с Далем, на тот момент отражающей истинное положение дел с “Историей”,
Перед самой смертью поэта историк Келлер получил тот же
109
дежурный ответ, который стал впоследствии рассматриваться исследователями как самокритика Пушкина: “Александр Сергеевич на вопрос мой, скоро ли мы будем иметь удовольствие прочесть произведение его о Петре, отвечал: “Я до сих пор ничего еще не написал, занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всем труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам””179. Для Пушкина Келлер не просто историк и частное лицо, он - официально назначенный царем переводчик записок Гордона о Петре I. Пушкин вынужден говорить с учетом того, что общий смысл разговора может быть передан царю. Поэт намеренно скрывает факт существования черновой рукописи “Истории Петра”, как в случае с “Историей Пугачева”, но вместе с тем охотно говорит о возможности ее скорой публикации и общем итоге исследования: “Об этом государе,- сказал он между прочим,- можно написать более, чем об истории России вообще. Одно из затруднений составить историю его состоит в том, что многие писатели, недоброжелательствуя ему, представляли разные события в искаженном виде, другие с пристрастием осыпали похвалами все его действия”180. Пушкин дает понять, что пишет взвешенную и добротную книгу И все же он не удерживается от того, чтобы не выразить свое личное отношение к Петру: “Он раскрыл мне страницу английской книги, записок Брюса о Петре Великом, в котором упоминается об отраве царе<вича> Алексея Петровича, приговаривая: “Вот как тогда дела делались’” 181.
