Узнав, что поэт находится вблизи древнего Пскова, К. Ф. Рылеев писал ему в начале января 1825 года: «…ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения – и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы». «Борис Годунов» явился как бы ответом на этот призыв, но совсем не таким, какого ждал Рылеев. Это была не романтическая поэма, а первая в русской литературе реалистическая народная драма, основной конфликт которой заключался не в борьбе гордого вольнолюбца-одиночки с тиранией, а в коренных социальных противоречиях эпохи.
Движимый своими историческими интересами, Пушкин искал сюжет, который позволил бы создать широкое художественное полотно, обрисовать события, характеры и нравы эпохи, значительной в судьбах народа. Он думал о Степане Разине (которого называл «единственным поэтическим лицом русской истории»), о Емельяне Пугачеве как вожаках массовых народных движений, искал необходимые сведения о них, но найти их оказалось делом трудным.
Наконец сюжет был найден в десятом и одиннадцатом томах «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, вышедших в начале 1824 года и высоко оцененных Пушкиным. «Что за чудо эти 2 последние тома Карамзина! какая жизнь! С’est palpitant comme la gazette d’hier»[213], – восклицал поэт. Жизнь… злободневность… – то, что было нужно. Конец XVI – начало XVII века, время царствования Бориса Годунова, самозванцев, польской интервенции и крестьянских волнений, охвативших многие районы России. Это был исторический сюжет, дающий возможность обрисовки политической борьбы, народного движения и вызывающий параллели с современностью. Сюжет, достойный трагедии. Пушкин решил, по его словам, «облечь в драматическую форму одну из самых драматических эпох новейшей истории».
Кроме томов Карамзина, важным источником служили летописи. «Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий, – писал Пушкин, – в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени. Источники богатые!»
Жизнь на Псковской земле с ее многочисленными памятниками русского Средневековья, близость к народу, непосредственное общение с ним, знакомство с фольклором, в частности историческим, также играли немаловажную роль, создавали благоприятные условия для осуществления смелого замысла.
Работа над «Борисом Годуновым» шла в течение почти всего 1825 года параллельно с работой над четвертой главой «Евгения Онегина». Трагедию, судя по всему, поэт считал в это время главным своим делом – ни об одном другом произведении он не рассказывает в письмах столь часто и столь подробно.
К середине июля были в основном закончены первые девять сцен, включая сцену в корчме (составившие первую часть), и сразу начата десятая – «Москва. Дом Шуйского».
13 июля поэт писал П. А. Вяземскому: «…душа моя, я предпринял такой литературный подвиг, за который ты меня расцелуешь: романтическую трагедию! – смотри, молчи же: об этом знают весьма немногие».
Среди этих немногих был Николай Раевский, письма Пушкина к которому всегда отличались дружеской откровенностью и содержательностью. Еще, по-видимому, в апреле поэт сообщил другу о своем замысле и даже поверил план будущего сочинения. Раевский 10 мая отвечал на это: «Спасибо за план вашей трагедии. Что сказать вам о нем?.. Вам будет суждено проложить дорогу и национальному театру… Хороша или плоха будет ваша трагедия, а заранее предвижу огромное значение ее для нашей литературы…» Значение это, по мнению Раевского, заключалось в том, что Пушкин «вдохнет жизнь» в традиционный тяжеловесный шестистопный стих, сделает диалог «похожим на разговор, а не на фразы из словаря», утвердит «простой и естественный язык», т. е. «окончательно сведет поэзию с ходуль».
