Цитированные выше письма Надежды Осиповны и Сергея Львовича Пушкиных дочери из Михайловского убедительно свидетельствуют о том, как близка эта картина к тому, что мог наблюдать Пушкин у своих деревенских соседей. Добавим еще содержащееся в одном из писем Надежды Осиповны сообщение о праздничном обеде и бале у Шелгуновых в Дериглазове. Шелгуновы, по словам П. А. Осиповой, «жили открытым домом – хороший повар, танцы, музыка». С. Л. Пушкин так описывает этот бал, на который съехались все соседи: «Он составился из всех шелгуновских карапузов, Акулины Герасимовны, которая танцевала французские кадрили и все танцы, Наталии Ивановны и домашнего outchitel [учителя], который… пляшет, словно исступленный, словно канатный плясун, и беснуется, как чертенок, однако с приятностью и грацией, и фокусами, и коленцами вокруг этих дам – ну просто умора… При этом – одежда денди, но утрированная до невозможности… Кроме того, он горланит итальянские арии… Г-н Шелгунов в восторге, что имеет у себя на жаловании так называемого француза».
В основном повествовании Пушкин не употребляет подлинных имен, названий мест, хотя нередко они легко угадываются. Он исключал из окончательного текста романа стихи, имеющие узкоавтобиографический характер. Так остались в черновиках, например, строфы четвертой главы: XVII – «Но ты – губерния Псковская…», XXXVIII – «Носил он русскую рубашку…». Поэт использует автобиографический материал, результаты личного опыта и личных наблюдений только тогда, когда они имеют типический, обобщающий смысл.
Откровенно автобиографичен Пушкин в лирических отступлениях, которыми столь богаты «деревенские» главы романа. В этих доверительных обращениях к читателю среди прочего поэт говорит о том, что волнует его в данный момент, воспроизводит реальные эпизоды своей жизни.
Таковы, например, в четвертой главе строфы XVIII–XX – о друзьях и родных, XXVIII–XXX – об альбомах, XXXV – о чтении стихов няне и трагедии соседу…
Реальность последнего эпизода подтверждается воспоминаниями А. Н. Вульфа, причем первоначально было «душу поэмою», но так как фактически Пушкин читал Вульфу «Бориса Годунова», в окончательном тексте «поэму» заменила «трагедия».
В XXXII строфе пятой главы упоминается Евпраксия (Зизи) Вульф: «Зизи, кристалл души моей…»
В последней, XLVI строфе шестой главы – сердечное обращение к покидаемым родным местам:
В той же «масонской книге», где Пушкин писал «Евгения Онегина», между черновыми строфами четвертой главы романа в конце ноября – декабре 1824 года появляются записи, связанные с трагедией «Борис Годунов», – план будущей трагедии, черновики первых сцен, выписки из X тома «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина.
Современность и история существовали в сознании Пушкина неразрывно. Он смотрел на прошлое глазами человека своего времени, времени событий исторического значения – Отечественной войны, деятельности первых русских революционеров-декабристов, революционных потрясений в Европе, все отчетливее осознавая, что ход исторического развития не есть результат цепи случайностей или воли отдельных людей, а подчиняется объективным законам. Глубокий взгляд в прошлое, осмысление законов исторического развития позволяли ему определить свой взгляд на современную действительность и найти свой путь ее изображения – путь «истинного романтизма», т. е. реализма, основоположником которого в русском искусстве он стал. В. Г. Белинский называл «Онегина» произведением
Историзм был органически присущ поэтическому мышлению Пушкина. «История народа принадлежит поэту», – говорил он и на протяжении всего своего творческого пути неизменно обращался к событиям отечественной истории. Еще на юге он написал «Песнь о вещем Олеге», которой придавал существенное значение, начало поэмы «Вадим» на национально-патриотический сюжет из истории Древней Руси, задумал трагедию на тот же сюжет. Но только в Михайловском в 1824–1825 годах было положено начало тому совершенно новому подходу к поэтическому исследованию исторических событий, которого Пушкин придерживался до конца своих дней.
