27 января (8 февраля) 1837 года Пушкин дрался на дуэли с Дантесом-Геккереном и был смертельно ранен. «В лице Дантеса, – по словам современника, – он искал или смерти, или расправы со всем светским обществом»[296].
После двух суток нечеловеческих мучений и мужественной борьбы за жизнь 29 января (10 февраля) 1837 года Пушкин скончался. Скончался в расцвете великого своего дарования. Ему было 37 лет.
Скорбь, вызванная гибелью Пушкина, была всенародной. В. А. Жуковский писал: «На другой день после дуэли, то есть с утра 28-го числа до самого выноса гроба из дома, приходили посторонние, сначала для осведомления о его болезни, потом для того, чтобы его увидеть в гробе… горевали о нем, как о друге, скорбели о том великом даровании, в котором угасла одна из звезд нашего отечества…»[297]
За 30 и 31 января в лавке А. Ф. Смирдина было продано сочинений Пушкина на 40 тысяч рублей.
«Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху любимого народного поэта, – рассказывала дочь Н. М. Карамзина. – Нельзя было без умиления смотреть на эти плебейские почести, тогда как в наших позолоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли кто-нибудь думал и сожалел о краткости его блестящего поприща»[298].
Прусский посланник при русском дворе доносил своему правительству: «Смерть Пушкина представляется здесь как несравненная потеря страны, как общественное бедствие… Думаю, что со времени смерти Пушкина и до перенесения его праха в церковь в его доме перебывало до 50 000 лиц всех состояний, многие корпорации просили о разрешении нести останки умершего. Шел даже вопрос о том, чтобы отпрячь лошадей траурной колесницы и предоставить несение тела народу; наконец, демонстрации и овации, вызванные смертью человека, который был известен за величайшего атеиста, достигли такой степени, что власть, опасаясь нарушения общественного порядка, приказала внезапно переменить место, где должны были состояться торжественные похороны, и перенести тело в церковь ночью»[299]. Вместо Исаакиевской церкви в Адмиралтействе для отпевания назначили придворную Конюшенную церковь.
Жуковский с возмущением писал: «…тело перенесли в нее ночью, с какой-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполняли ту горницу, где молились о умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражею проводили тело до церкви»[300].
В день отпевания, по свидетельству А. И. Тургенева, не только вся Конюшенная площадь, но и ведущие к ней улицы, набережная Мойки были заполнены народом. Особенно много было молодежи.
Небывалое по массовости и силе проявление сочувствия и негодования, уже похожее, как вспоминал И. И. Панаев, «на народную манифестацию, на очнувшееся вдруг общественное мненье», действительно испугало власти. «Блюстительная полиция» утверждала даже, что существует заговор, в котором принимают участие и друзья поэта, что Геккерену и Наталье Николаевне грозит опасность мщения, а при похоронах «депутаты» от третьего сословия и студентов намерены говорить речи. Были приняты многочисленные меры «блюстительности». В частности, студентам университета и профессорам запрещалось пропускать лекции. Назначенное в бенефис В. А. Каратыгина представление «Скупого рыцаря» отменили из опасения «излишнего энтузиазма».
Вспомнили о желании поэта быть похороненным вблизи родного Михайловского и решили на этот раз выполнить его волю.
Увоз тела, по приказу самого Николая I, был обставлен всевозможными предосторожностями. До столицы доходили слухи, что в Пскове местное население намерено «выпрячь лошадей и везти гроб людьми». Потому были сделаны особо строгие распоряжения по различным ведомствам, а также местным гражданским и духовным властям.
