Горькое сожаление звучит в воспоминаниях поэта о прошлом – о зимних вечерах с няней в «опальном домике», о долгих раздумьях на «лесистом холме» у озера, о поездках в Тригорское… Теперь, десять лет спустя, когда миновала молодость и обстоятельства поставили его в положение столь тяжкое, два года, проведенные здесь «затворником», называет он «незаметными».
В первоначальной редакции стихотворения прошлое занимало значительно большее место. Пушкин как бы окидывал умственным взором все этапы своей жизни, когда судьба приводила его под сень михайловских рощ. Особенно подробно говорил о настроении, в котором приехал сюда в ссылку осенью 1824 года. Оно было во многом близко к тому, в котором находился он сейчас, осенью 1835-го. Однако эти совершенно обработанные строфы поэт исключил из окончательного текста и, надо думать, не только по соображениям художественной цельности и лаконизма, но, главным образом, чтобы избежать излишней автобиографичности. Основное содержание стихотворения выходит далеко за рамки автобиографического. Его глубокий философский смысл заключается в утверждении непреложного закона вечности жизни, ее непрестанного обновления, мудрой естественности смены поколений и их преемственности. Этим идеям подчинен весь строй образов, в своем развитии объединяющий прошлое, настоящее и будущее.
Нельзя забыть слов Пушкина из письма, написанного вскоре после «…Вновь я посетил…» его другу П. В. Нащокину: «Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую».
Без тени зависти, с доброй надеждой обращается поэт к молодым поколениям в заключительных строфах своего стихотворения:
Здесь заключена тайна пушкинского жизнелюбия, оптимизма, который сохранялся даже в сугубо элегических, овеянных тревожной грустью стихах последних лет. «Пушкин никогда не расплывается в грустном чувстве, – писал В. Г. Белинский, – оно всегда звенит у него, но не заглушая гармонии других звуков души и не допуская его до монотонности. Иногда, задумавшись, он как будто вдруг встряхивает головою, как лев гривою, чтоб отогнать от себя облако уныния, и мощное чувство бодрости, не изглаживая совершенно грусти, дает ей какой-то особенный освежительный и укрепляющий душу характер»[291].
Стихотворение «…Вновь я посетил…» – одна из вершин пушкинской реалистической поэзии. Как и «Памятник», это произведение итоговое, обращенное, несмотря на автобиографическую основу, не столько в прошлое, сколько в будущее, к грядущим поколениям.
Пробыв в деревне полтора месяца, 20 октября Пушкин покинул Михайловское.
Написать удалось гораздо меньше, чем рассчитывал. «…Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось», – жаловался он Плетневу. В начале октября еще надеялся: «Погода у нас портится, кажется осень наступает не на шутку. Авось распишусь». Но так и не расписался…
Отъезд пришлось ускорить еще из-за болезни матери. Надежда Осиповна болела давно. Пушкин не раз с тревогой упоминал об этом в письмах. Но осенью 1835 года положение стало критическим. Вскоре по возвращении в Петербург поэт писал П. А. Осиповой: «Бедную мать мою я застал почти при смерти… Раух и Спасский потеряли всякую надежду… Что до меня – я исхожу желчью и совершенно ошеломлен. Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь и süsse Gewohnheit[292], однако в ней есть такая горечь, которая делает ее в конце концов отвратительной, а свет – мерзкая куча грязи».
Последний раз Пушкин побывал в псковской деревне в апреле 1836 года. Он привез в Святогорский монастырь хоронить свою мать.
Надежда Осиповна скончалась на рассвете 29 марта. Уже с 27-го стало ясно, что жить ей остаются считаные часы, и Пушкин, оставив все дела, почти безотлучно находился возле нее.
Жили старики Пушкины с осени 1835 года на Шестилавочной улице, угол Графского переулка, близ Преображенской площади, в небольшом деревянном доме купца Кокушкина[293].
