«И то, – продолжал рассуждать следователь, обращаясь к воображаемому собеседнику. – Очень много странностей с этим трупом: во-первых, голый; во-вторых, Шниткин, с его заключением об орудии убийства; в-третьих, показания алкаша... Эти, из конторы... Нет, эти – уже потом. Но все равно – аргумент! А теперь еще вот журналист».
Дело из раздражающего всех «висяка», подпортившего статистику раскрываемости отдела, на глазах трансформировалось в настоящую детективную историю.
А журналист, человек весьма приятной наружности сидел на том же убогом стуле напротив удивленного еще больше, чем вчера, старшего лейтенанта и дружелюбно улыбался. Был он в отличной форме, с проницательными глазами на мужественном лице – сравнительно редкое сочетание в наше время.
К сожалению, был у этого нового посетителя, по крайней мере, один из известных Игнаточкину существенный недостаток – его профессия.
Стойкий отрицательный образ этих людей прочно закрепился в неокрепшем мировоззрении молодого сотрудника милиции под влиянием внутриведомственной пропаганды. Личному составу постоянно талдычили, что их брат сует свой любопытный нос туда, куда раньше, в счастливое время, совать никому не дозволялось. Начальство учило молодежь, что эти беспринципные разгильдяи и лгуны только и делают, что разнюхивают, провоцируют, лицемерят, подтасовывают факты, пугают и ввергают гражданское население в панику. Они передергивают, отвлекают занятых людей от важных дел, поливают помоями славные внутренние органы, в первую очередь начальство, и даже клевещут на сотрудников, честно исполняющих свой служебный долг.
Да, что правда, то правда – лично старшему лейтенанту Игнаточкину газетчики ничего плохого не сделали. Но ведомственная «прививка» сработала, и, по крайней мере сейчас, он подсознательно следовал распространенному негативному стереотипу, пришедшему в последние годы на смену старому и доброму – верить всему, что напечатано. Ну а нынче? Как же им верить сейчас-то? Вы мне скажите, граждане, милые вы мои. Никакой цензуры! В голове не укладывается – любой писака имеет право напечатать (только вдумайтесь) всё! Всё, что взбредет в его больную голову! Без всякой ответственности, без разрешения... Бред! Просто бред сивой кобылы!
«Разваливается страна, ник-к-какога уважения к власти, ник-к-какога порядка!» – вспомнил он четкий вывод начальника отдела подполковника Аристократкина.
Игнаточкин бросил испытующий взор на репортера и почувствовал, что, несмотря на заветы подполковника, не может побороть в себе возникшее с первого взгляда и усиливающееся с каждой минутой чувство симпатии к этому, продолжающему добродушно улыбаться, человеку.
«Ага! – догадался он, – это потому, что сравнение со вчерашними хамами из конторы стопудово не в пользу последних.
И чего им всем только дался этот несчастный таджик?! – Он не заметил, как начал называть беднягу таджиком. – Ну, обалдеть! Просто о-бал-деть! Вот интересно – чего этому газетчику-то надо?»
- Так я не помешал? – осведомился журналист вежливо.
- Нет-нет, – стараясь говорить так же вежливо, ответил следователь. – Так говорите, вас интересует дело о неопознанном трупе из залива?
- Очень... – подтвердил журналист.
- Да, действительно, я расследовал этот загадочный случай.
Он поднялся из-за стола и принялся в задумчивости ходить по комнате. В силу ограниченности пространства, отпущенного кабинету строителями, прогулка эта заканчивалась чрезвычайно быстро и, чтобы не упереться лбом в стенку, ему приходилось всякий раз резко разворачиваться.
«По-моему получается эффектно», – пришло в голову старшему лейтенанту, и он спросил:
- А откуда вам известно про это дело? Мы это... справок по неоконченным делам не даем. В интересах следствия.
- Ну... – протянул журналист туманно, – сами знаете, у нас, газетчиков, свои каналы добывания информации. Слишком сложно объяснять. Да и, честно говоря, не имеет значения. Но ради бога, никаких нарушений! Только то, что разрешено.
- Ясно... Ну, нарушений мы и без вас не допускаем. А по поводу информации… Знаете, я и не надеялся на полную откровенность в таком вопросе. Но меня попросили ознакомить, так сказать. Хотя всё это очень странно... пум-пум... – пробормотал озадаченно Игнаточкин.
Пумканье, по всей видимости, помогало молодому следователю сосредоточиться на конкретной проблеме.
- Что, извините, «пум-пум, странно»? – спросил осторожно, как будто боясь спугнуть ход его мыслей, журналист.
- Да, нет, это я так – о своем... Знаете, начальство везде одинаково. У вас, наверно, тоже так – сначала одно прикажут, на следующий день – наоборот... ну то есть противоположное. Странно, странно, – еще раз покачал он головой из стороны в сторону.
Потом вспомнив, что противоречивые приказы не обсуждаются, так же, как и непротиворечивые, решился:
- Ну что ж, расскажу все, что могу...
- Вы меня весьма обяжете, – обрадовался журналист. – Поймите правильно – я отнюдь не хотел бы вторгаться в вашу кухню. Повторяю, только открытую информацию. То, что считаете возможным.