– Дочку держу. – Он смотрит на нее с улыбкой, держа ее тело своими огромными лапищами, его мерзкие ногти в сантиметре от ее головы и бедер.
Я подхожу к нему.
– Дай ее мне, ей нужно покушать.
– Сильный детеныш, – говорит Ленн, поднимая подбородок, чтобы взглянуть на меня. – И если тебе хоть раз взбредет в голову сбежать с ней отсюда, – он двигает свою ладонь так, что его плоские пальцы скрючиваются вокруг крошечной шеи моей дочки. – Я ее в дамбе утоплю.
Я бросаюсь к нему и забираю малышку. Ленн отпускает ее безо всякой борьбы; я поворачиваюсь к нему спиной и крепко прижимаю дочку к груди, к своему животу.
– Усекла?
Я киваю, по-прежнему стоя к нему спиной.
– Усекла, сказал?
– Да, – отвечаю ему.
– Вот и славно. Ну теперь, когда с этим разобрались, я тебе скажу то, что хотел сказать уже давно.
Я оглядываюсь на Ленна, по-прежнему сидя к нему спиной. Она словно ограждение между ним и малышкой. Дочка стала искать мою грудь во сне.
– Ты, Джейн, вроде довольна собой. Все тебе нравится.
Я хмурюсь, глядя на него.
– И теперь я знаю, что никуда ты не денешься, ни шагу отсюда не ступишь после того, что я тебе сказал.
Малышка прикладывается к груди и начинает кушать.
– Сестра твоя, видишь что, – начинает он. – Нету ее больше в Манчестере.
– Вышвырнули ее, говорю тебе, пограничники выставили из страны где-то пять лет назад, нету ее больше в Англии.
– Что? – непонимающе спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом так, что покрывало раскрывается. – Ты врешь.
– Выдворили ее, взад в джунгли, нету ее здесь, только ты и я остались, ну и малышка Мэри.
– Нет, ты врешь, у меня письма сохранились.
– Старье у тебя сохранилось, – фыркает он. – Я тебе их по норме выдавал, потому что там дни не написаны. Те, где новости были, я в печь отправил, штоб лишнего не узнала, где-то страничку сжег, где-то все письмо. Эта тупица тебе много писала. Но ты бодрячком из-за писем держалась, что есть то есть. – Он бросает взгляд на малышку. – Но больше писем нет. Осталась парочка, но я их все сжег. Не живет она больше в Англии, Джейн. Давно ее вышвырнули из страны. Отправили туда, откуда вы вдвоем пришли. Нелегалка она. Никого у тебя тута больше нету, только я и детеныш. Только мы у тебя есть, и никуда ты не денешься, если только не хочешь, чтобы малышка Мэри на дно дамбы отправилась.
Стоит глубокая ночь, свет из окна маленькой спальни тусклый и тихий.
Ленн храпит в другой комнате.
Я попросила полтаблетки перед сном, и он согласился. Теперь я лежу, прислонившись к стене, на односпальной кровати, кормлю, думаю и страдаю. Я в забвении, но недостаточном.
Мою сестру выслали много лет назад? Как? Моя реальность была ложью, мои надежды, спроецированные на нее, пережитые во время ее медленного пути к свободе, были обманом. Она ни на йоту не приблизилась к освобождению от своего долга. Теперь он всю жизнь будет на ней висеть. Все долги и ни одной возможности с ними расплатиться. Я спросила Ленна, как именно ее депортировали – на самолете или каким-то более опасным способом. Официально или неофициально. Он не знал. Я молилась, чтобы Ким Ли посадили в самолет вместе с вещами и отправили домой во Вьетнам. Но думаю, ее засунули в контейнер, похожий на тот, в котором мы приплыли. Жадные люди перевозили ее из порта в порт, больную, замерзшую, велели молчать, угрожали, что не дадут ни еды, ни воды.
Моя малышка кушает хорошо. Ее силы растут. Я чувствую силу в ее губах, живость крошечного ротика, когда она сосет мою грудь. Я наслаждалась одним днем счастья с ней. Ленн подарил мне этот день. Я потеряла сестренку и обрела дочь. И все это его рук дело.
Дочка прекращает кушать и засыпает у моей груди. Ее ротик открыт, щечки горячие, красные и полные, ее тело прижимается к моему, ее тонкие волосики потеют в моем локтевом сгибе. Она пахнет молоком. Сладостью. Я слышу ее крошечное, как у полевки, дыхание и его ворчливый храп, и больше ничего.
Я сплю, когда спит она, и таблетки помогают справиться с болью в теле, голове и животе. Я сломлена внутри и снаружи. Бедная моя сестренка.
Подгузники для моей малышки – целое испытание, которого я никак не ожидала. Кормление проходит нормально, сон тоже, и дочка почти не кричит и не плачет, как будто уже понимает, что ему это не понравится, и старается максимально облегчить мне жизнь, пока я перевариваю весь ужас того, что он мне сказал. Каждый подгузник – черный. Черная жижа на ее спине такая густая и липкая, что я с трудом могу ее убрать. Когда я все оттираю, остаются красные следы, и я боюсь, что дочка заплачет, но она не плачет. Я вытираю кожу бумажными полотенцами и водой, а когда это не помогает, пробую фланелевой рубашкой, одной из тех, что были у Ленна. Это немного помогает, но после этого малышка остается сырой. Эта черная жидкость – нормальное явление? Я хочу, чтобы старая мудрая медсестра сказала мне, что это нормально, что с малышкой все будет хорошо и что когда-нибудь она вырастет счастливой женщиной, женщиной со своей собственной жизнью.
