– Иди-ка посудой займись, – говорит Ленн, входя в комнату с пакетами из «Спара» в руках. – Черт-те что на улице творится.
Я иду к двери.
– Мэри со мной оставь, – приказывает он, забирая малышку. – Вот так, Мэри, иди к отцу.
Я поворачиваюсь и, ковыляя как могу, выхожу на улицу и сдергиваю влажные тряпки с веревки, чтобы деревянные прищепки разлетелись во все стороны. Возвращаюсь в дом, моя правая лодыжка волочится по грязи, бросаю тряпки, тряпки его матери, на стол, забираю дочку у Ленна и шепчу ей по-вьетнамски, что теперь все хорошо.
– А ну-ка заканчивай давай, – говорит он. – Это Англия, и она будет говорить по-английски, как я и все мы. Не потерплю этой иностранщины, не морочь ей голову!
Киваю, но в моем взгляде ледяная сталь, и я буравлю его лоб. Я буду говорить с моим ребенком так, как считаю нужным, и твое слово здесь пустое место.
– Давай рыбу ставь, – бросает он.
Я растапливаю печь, подкладываю ивняк и убираю продукты. Я умоляла его купить кое-что для ребенка, но Ленн так и не купил. Он покупает то, что, по его мнению, нам нужно: нарезанную ветчину, туалетную бумагу, чипсы и печенье Rich Tea. Но он не хочет покупать одноразовые подгузники, влажные салфетки и детские кремы. Ленн говорит, в «Спаре» таких вещей нет. Он говорит, они нам не нужны.
Когда огонь достаточно разгорается, я отвариваю треску в пакете в соусе из петрушки. Мы съедим ее за столом, когда Ленн просмотрит записи. Мы обедаем в тишине, с замороженным зеленым горошком и вареным картофелем. Я голодная как волк. Вчера вечером я съела полпачки печенья Rich Tea и выпила целый кувшин воды, когда кормила ребенка. Голод был неимоверным. От меня и от дочери исходит тепло, энергия, сила, круговорот молока и еды, и мне нужно продолжать подпитывать этот огонь.
На десерт он купил бисквитный рулет Arctic Roll. Это что-то вроде сладкого пирожного, обернутого вокруг столбика мороженого. Ленн иногда покупает его. Оно ему нравится. Мы едим, и у меня начинает болеть задний зуб, как будто кто-то колет его иголкой.
Спинка у малышки красная. Я купаю ее в ванне, подставляя руку под все тело. Я хочу использовать горячую воду, потому что в жаркие дни мы даем плите утихнуть после ужина, иначе не сможем заснуть. Я проверяю воду, потому что она льется из крана обжигающе горячей, и в первый раз купаю мою дочь. Она кричит, а я улыбаюсь и успокаиваю ее. Затем заворачиваю ее в полотенце и поднимаюсь с ней медленным шагом, держась рукой за перила, чтобы спасти нам обеим жизнь, и несу ее в маленькую спальню. Я дую на ее кожу, складываю свежую ткань, чтобы получилась пеленка, заворачиваю дочку и закрепляю булавкой, одной из тех, что были у его матери.
Малышка согрета и спокойна.
Я слышу, как он отпирает шкаф с телевизором внизу, а потом прячет ключ в ящик для ключей, прикрученный к стене у входной двери.
– Иди телик смотреть, – кричит он.
Я сижу с ребенком и почти засыпаю с ней в руках. Такой усталости я никогда не чувствовала. Начинаю кормить малышку и слышу его голос.
– Телик, говорю, иди смотреть, спускайся давай!
Я ерзаю к концу кровати и смотрю на свою стопу. Жидкость, скопившаяся у сустава, холодная на ощупь. Кости разбиты, мышцы порваны, а стопа словно чужая. Если я отсюда выберусь, то скорее всего, какой-нибудь врач отрежет ее, что будет самым лучшим выходом из ситуации.
– Дже-е-ейн!!!
Меня зовут не Джейн.
– Спускаюсь!
Я ковыляю вниз, прижимая к себе малышку.
– Сюда садись давай. – Ленн похлопывает по подлокотнику на кресле.
– Ленн, я не могу. У меня ребенок. Я на диване посижу.
– Самое лучшее время: мы втроем смотрим телик. А ты садись туда, куда тебе велят!
Я подхожу к креслу, пытаюсь сесть, но мои ноги слишком слабы для этого. Неловко падаю на пол, прямо на правую ступню и взвываю от боли. Малышка начинает плакать вслед за мной, и я чувствую, как от ее слез намокает грудь.
– Мэри жрать хочет, – говорит он.
Я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки. Прижимаю малышку к груди, она кушает и что-то воркует, а мне кажется, что я сломала какую-то неправильно сформированную кость, какое-то сращение тканей, некое подобие голеностопного сустава. Кусаю щеку, а он гладит меня по голове, и я чувствую его взгляд на своей груди, его взгляд над моей головой, смотрящий вниз на то, как я кормлю своего ребенка, сидя на его голых половицах.
– Хорошо ж сидим тут втроем вечерком! Недурную я тебе жизнь устроил, а? – Ленн снова гладит меня по голове, по моим немытым волосам. – Счас бильярд досмотрим, и я пойду свиней покормлю.
