На следующий день рано утром Ленн отправляется на уборку ячменя. Этот месяц выдался жарким, и, по его словам, урожай будет приличным. Я сижу на односпальной кровати и шепотом читаю дочери «О мышах и людях». Ту часть, где Джордж и Ленни рассказывают Кенди о кроликах. О планах. О мечтах. Она кушает и издает довольные звуки, пока я читаю дальше. Ким Ли отправили домой, и я чувствую, что это сделал Ленн, хотя он просто рассказал мне о случившемся. Он скрыл новости. Он использовал мою надежду на спасение сестры против меня. Ким Ли депортировали, и теперь я как Джордж в конце книги, когда он стреляет в Ленни и остается один на один со своими надеждами на люцерну, и я всегда думала, что буду Ленни, а она – Джорджем. Я буду читать эту книгу своей дочери снова и снова. Я не позволю ему забрать у меня книгу. Она необходима ей. Если понадобится, я буду учить ее жизни по этой книге. Я буду перечитывать ее, чтобы вызубрить наизусть, и она тоже.
– Бутерброд мне пораньше сделай, – кричит он с лестницы. – Сделай два!
Я несу с собой малышку, гладя ее по узкой спине, чтобы она срыгнула, вокруг моего правого плеча перекинуто полотенце. Я в совершенстве успела освоить это дело. Потихонечку спускаюсь по лестнице на попе, словно ребенок, вцепившись в дочь, не обращая внимания на перила. Это не идет на пользу лодыжке, но по крайней мере так я не упаду и не раздавлю мою малышку.
– Давай сюда Мэри, – говорит он.
– Нет, – отвечаю я. – Она хочет есть. Я покормлю ее и приготовлю тебе бутерброды.
Он смотрит на меня так, словно собирается что-то сказать, но проглатывает слова. Я несу ее, а она утыкается лицом мне в грудь под рубашкой. Однако малышка не кушает, просто тыкается мне в грудь.
Я протягиваю ему тарелку с бутербродами и пакет соленых чипсов.
– Как ее депортировали? – спрашиваю я.
Он чавкает с открытым ртом и смотрит на меня, хмурясь.
– Мою сестру.
– А мне почем знать? – отвечает он. – Нелегалкой была. Ей тут не место, поэтому вышвырнули ее вон, Фрэнк Трассок говорит, такое постоянно случается.
Ленн смотрит на мою малышку, которая отвернулась от его пристального взгляда.
– Ты когда купаться пойдешь?
Я застегиваю рубашку и отворачиваюсь от него. Что за человек такой? Что за животное?
– Нескоро, это как рана, она должна зажить.
Он молча ест, потом оставляет тарелку на столе и пустой пакет из-под чипсов и уходит.
Я стою у входной двери, солнце греет мое лицо.
– Однажды ты пойдешь по этой дороге, малышка, – говорю ей. – Ты отправишься в свою жизнь, прочь от этого кошмара. И я буду рядом с тобой. Но пока этот день не настал, мы будем вместе, и я буду твоей, только твоей.
Вдалеке проезжает грузовик, между нами ядовито-зеленые посевы, они так сильно разрослись, что я не вижу ни одного коричневого пятна. Я выхожу и оглядываюсь. Дует теплый ветерок. Земля – вся, от моей сломанной ноги до самого горизонта, – принадлежит ему. Он определяет, в каком мире мне жить. Пройдя несколько шагов, прислоняюсь к навесу и накрываю голову дочери ладонью, чтобы заслонить ее от солнца. Небо принадлежит мне. Он не имеет права на небеса, не бурит и не собирает урожай. Никакого влияния. Это его земля, но небо – мое; ее и мое. Горизонт, тонкая полоска, где они встречаются, – вот и все, что у нас есть.
Я укладываю дочку на покрытый пластиком диван и обкладываю подушками, пока стираю тряпки. Ей требуется восемь в день, а мне – три, так что приходится постоянно быть начеку. Лошадиная таблетка работает в полную силу, и боль от раздробленной лодыжки словно находится в другой комнате, может быть, там, в полуподвале, подо мной, все так же рядом, но между ней и нами что-то есть. Развешиваю мокрые тряпки на веревке на деревянные прищепки его матери и проверяю, как дела у малышки. Скоро мне нужно будет дать ей настоящее имя. Мой воспаленный мозг рвется назвать ее Ким Ли. Но это эгоистичная мысль. Плохая мысль. Я потеряла сестру, признаюсь, и назвать ребенка в ее честь было бы дешевым утешением. Я должна сопротивляться этому желанию. Это как если бы вы потеряли дорогого питомца и тут же захотели купить на замену ему щенка, дать ему то же имя, а потом остановили бы себя. Я подумаю о других именах сегодня вечером, в спокойное время кормления.
Я так и не прочитала письма, потому что они меня сломают. Я хочу прочитать их как криминалист, чтобы понять, как смогла принять два года ее писем за семь.
Моя малышка зовет меня, я сажусь к ней на диван и кормлю ее. Она очень голодная, ее губы сразу же находят мою грудь. Она словно подталкивает мое тело, заставляя его вырабатывать больше молока для нее, и когда я смотрю на нее, то вижу Ким Ли. Это естественно. В детстве я заботилась о Ким Ли, словно была ее второй мамой; я помогала нашей маме, стремилась помочь ей. Но здесь, в этом забытом ветрами месте, у моей малышки есть только я.
Я не буду сокращать дозу таблеток. Знаю, обещала сделать это ради ребенка, но я не могу сейчас сорваться. Я не могу рухнуть. Так что пока буду принимать три четверти. Я буду в порядке.
