– Нет, не извиняйся. Я прекрасно понимаю, почему ты так говоришь. Но просто… Она замужем. Да, она ведет себя вот так, но это совершенно безобидно. Для Генри Моника была как сестра. Если честно, она ему не особо нравилась. Он считал ее раздражающей и эгоцентричной. Нет. Я никогда бы…
Но я умолкаю и впервые размышляю о такой возможности.
– Ладно, – говорит Каллум. – Ты права. Я лишь пытаюсь помочь. Я ее не знаю и уверен, что ты права.
– Да. Точно. Это не она.
Он придвигает по кофейному столику еще одно пиво. Я с улыбкой беру его. Каллум улыбается в ответ.
– Прости, – говорит он.
– Не извиняйся. Я уже не знаю, что и думать.
– Я хорошо понимаю твои чувства. Ну, конечно, по-другому… Когда умирает любимый человек, это кажется совершенно немыслимым, все вокруг больше не выглядит… реальным. Все теряет смысл. Ты живешь, пытаясь протянуть еще один день. Бо`льшую часть времени даже не знаешь как. И хочешь лишь одного – спать, а когда просыпаешься, не сразу вспоминаешь, что произошло, и теперь твоя жизнь стала вот такой, а потом переживаешь все заново, как будто это произошло только что. Я знаю. Понимаю.
Он и правда понимает. Каллум единственный, кто понимает, – не мои родители, не друзья или полиция. Только он, мы вместе разделяем ту же боль. Не пытаясь сдержаться, не задаваясь вопросом, как поступила бы, если бы не напилась, я, к собственному удивлению, наклоняюсь и целую его.
На мгновение Каллум деревенеет, и я понимаю, что шокировала его, но затем он целует меня в ответ. Я обхватываю его за плечи, и он прижимается ко мне. Кажется, я делаю что-то ужасно неправильное, но в то же время такова глубокая человеческая реакция на боль и предательство, и мне все равно, что это ошибка.
Он стягивает через голову мою блузку, и мы прижимаемся друг к другу, как два несчастных, одиноких существа. Каллум целует меня крепко и страстно, а потом отстраняется. Раз – и все.
– Боже мой, – говорит он, и я быстро отодвигаюсь.
– Что? Что не так?
– Не понимаю, что я делаю. Прости. Я… Я просто не могу.
– Конечно. Я понимаю.
В груди растет узел вины. Каллум не готов, в отличие от меня. Что это говорит обо мне? Конечно, он не готов. Он явно сломлен. Я тоже была бы такой, если бы не узнала о романе Генри. Возможно, это скорее месть, чем желание. Но не важно, мне все равно стыдно. Я надеваю блузку и встаю.
– Прости, – говорю я, собирая вещи.
В голове гудит от выпитого, жары и желания.
Каллум встает и подходит ко мне.
– Пожалуйста, пожалуйста, не извиняйся. Просто сейчас не время, – говорит он, и я киваю.
– Конечно, – повторяю я. А что еще сказать? – Спасибо, что поговорил со мной. Это помогло.
Я выбегаю за дверь и тут же начинаю плакать. Даже не знаю почему. Из-за унижения, потому что меня отвергли, или из-за отчаянного одиночества и желания близости, которая мне недоступна?
Вернувшись в квартиру, я бросаю сумку на кухонный стул и с силой скидываю босоножки, мне нравится, как они стукаются об стену. Сижу и смотрю на коробки с вещами Генри. И вдруг непонятно откуда появляется одна мысль.
Полиция запросила биллинг его звонков и сказала, что их получение займет какое-то время, его телефон так и не нашли… Но почему я не могу просто посмотреть сама? Как это до сих пор не пришло мне в голову? Наверное, потому, что, когда речь шла о самоубийстве и депрессии, это не казалось чем-то значимым. А с тех пор как я узнала об измене, все пошло кувырком. Но, черт возьми, разве есть какая-то причина, по которой я не могу посмотреть его звонки? У нас общий контракт на телефон. Конечно, могу.
Я достаю из холодильника кувшин с лимонадом и пью пару стаканов, чтобы протрезветь, собраться с мыслями и остыть от адской жарищи в квартире Каллума. Затем сажусь за кухонный стол. Наверное, это будет непросто и займет много времени, но, когда я захожу в личный кабинет и запрашиваю выписки за месяцы, предшествовавшие смерти Генри, они оказываются на месте. Так просто. Невероятно.
Я просматриваю номера. Конечно, имен там нет, так что приходится сверять их с моими контактами. Как только я набираю телефон на своем мобильном, тут же высвечивается имя. А если нет, то гуглю номер.
Я начинаю за несколько недель до смерти Генри. В основном там номера арт-галерей, и парочка мне знакома. Аптека, несколько друзей, гораздо больше доставок из «Пиццы-пэлас», чем я могла вообразить, а потом один номер, от которого у меня останавливается сердце.
Моника. За неделю до смерти он звонил Монике четыре раза за два дня. А она ему – пять раз.
Я нервно сглатываю. Сердце пульсирует где-то в горле, в ушах шумит кровь. С какой стати ему звонить Монике? За годы нашей совместной жизни у них не было причин разговаривать. Они даже не нравились друг другу. Что это значит?
С телефоном я ошиблась, признаю. Но план заключался в том, чтобы ко мне не возникло никаких вопросов. Я выливаю остатки вчерашнего кофе из кофемашины в чашку со льдом и делаю пару глубоких вдохов и выдохов.