Обернувшись, вижу сидящую на порванном шезлонге рядом с дверью квартиры миниатюрную женщину, она курит «Кэмел лайт» и качает головой, глядя на бассейн.
– Вы меня напугали, – говорю я.
– Бу-у! – говорит она, вытягивая руку, и смеется. – Я многих пугаю, но не принимаю это близко к сердцу.
– Я серьезно. Вы меня напугали. Простите, как вас зовут? – спрашиваю я, пожимая все еще протянутую руку.
– Бэбс, но все зовут меня дядя Фестер[2], и… ему не следовало так поступать.
Я прекрасно понимаю, почему ее так прозвали, хотя это ужасно. Ее лысая голова блестит, под глазами нависли огромные мешки. Не знаю, может, она больна, но, конечно, я об этом не спрашиваю. Понятия не имею, что думать об этой странной женщине, моей ближайшей соседке.
– В смысле не должен был бросать своего ребенка в бассейн?
– Нет. Каллум. Так вроде его зовут. Ему не следовало вмешиваться. No bueno[3].
Она выдувает сигаретный дым и закашливается, отгоняя его рукой.
– В смысле? Он же спас мальчишке жизнь. Никто даже внимания не обратил, а отец просто…
– Думайте, что хотите, но он поставил Эдди Бакко в неловкое положение. И теперь он у того в списке нежелательных персон. Вы его знаете? Каллума?
– Вроде того.
– Тогда скажите ему, чтобы был начеку.
– Почему? Эдди выглядит чокнутым, но вы же не думаете, что он и правда опасен.
– Ох, милая. Когда остаешься невидимой, замечаешь много разного дерьма. Однажды поздно вечером я пошла в «Трилистник» на Восьмой за куревом, около года назад, и увидела на заднем дворе Эдди и еще несколько парней. А один лежал на земле. Весь в крови. И они запихнули его в мусорный бак, вот так просто. Я не могла поверить своим глазам. Мне не следовало там находиться, но они меня не заметили.
– Что-что? – переспрашиваю я с колотящимся сердцем, думая о Генри, а вдруг он как-то связан с этим безумцем?
Небо темнеет, словно подает знак. Падает несколько капель дождя, мамочки собирают пакеты с едой и игрушки и кричат детям, чтобы выбирались из воды, прежде чем ударит молния.
– Ага, и они еще переругивались, но в основном на испанском, а мой испанский оставляет желать лучшего, хотя суть я уловила – тот парень задолжал им пятьсот баксов за препараты или что-то в этом роде. Можете в это поверить? Бедолага оказался в помойном баке «Трилистника» всего за пятьсот баксов. Вот в каком мире мы живем.
Я просто таращусь на нее несколько секунд, не понимая, стоит ли воспринимать ее всерьез. Она вполне может и дурить мне голову. История просто невероятная, а здесь полно чокнутых.
– Думаю, унизить Эдди на глазах у всех жильцов – это куда хуже, чем задолжать ему пятьсот баксов. Я просто хочу сказать, что не стоило его злить.
За темными тучами грохочет гром, и несколько детей постарше, оставшихся у бассейна, накрывают головы полотенцами и с визгом убегают в дом. Ее слова похожи на удар по голове. Наркотики. Так вот почему умер Генри? Он подсел на что-то подобное? Я не могу себе такого представить, но, по крайней мере, стоит потянуть за эту ниточку.
– Погодите, вы видели это своими глазами? И никому не рассказали?
– Никто меня и не спрашивал, – как ни в чем не бывало отвечает она и берет мартини, стоящий на полу рядом с ее креслом, хотя еще утро.
Женщина съедает оливку и подмигивает.
– В каком смысле?
– Ну то есть никто не спрашивал меня, видела ли я мертвого парня. Так что это нигде не всплыло.
– Вы видели, как убили человека, – говорю я, стараясь убрать из голоса осуждающие нотки, чтобы она просто не умолкла.
– Ну не совсем, я только слышала, что кого-то убили. А видела лишь, как его выбросили в мусорный бак.
– И вам не показалось нужным сообщить об этом? – спрашиваю я, пытаясь скрыть отвращение и шок.
– Это не моя проблема. С какой стати я должна в это ввязываться? Думаю, Эдди… не просто входит в наркокартель. Он один из главарей, – говорит она, и теперь мне и правда трудно воспринимать ее слова всерьез. Не знаю, что и думать.
– Значит, никто не знает, что этот парень… из картеля? Никто здесь не знает? А Генри знал? Вы были знакомы с Генри? – отчаянно добавляю я под конец – меня вдруг осеняет, что женщина жила по соседству, а он никогда о ней не упоминал.
– Он был просто сокровищем. Как печально, что с ним такое произошло. Вы его жена? – спрашивает она, и я киваю. – Точно, я так и поняла, потому что вы сюда не вписываетесь. Что это, «Гуччи»? – спрашивает она, щупая подол моего платья.
Я отдергиваю его.
– Так, значит, вы его знали.
Я сажусь напротив на металлический стул Генри.
– Как-то раз он меня нарисовал, – расплывается в улыбке она.
– Правда?