– Точно не могу сказать. – (Изумленная, она осознала, что, несмотря на внешнюю холодность, он разозлен не меньше ее.) – Но первая кандидатура, которая приходит в голову, – это твоя свекровь. Судя по всему, когда умерла твоя собственная мать, бразды правления перешли к ней.
– Не смей говорить о моей матери в таком тоне!
– Но это же правда, не так ли?
– Нет, неправда!
– Тогда привези детей сюда. Это бесчеловечно – бросать их в Лондоне на летние каникулы в такую погоду, когда они должны свободно бегать по берегу моря и по полям. Потрудись протянуть руку, набери номер твоей свекрови и вели ей посадить детей в поезд. И если Элис Лингард не сможет пригласить их в Уил-хаус, потому что слишком дрожит за свои драгоценные безделушки, поселись с ними в мотеле или сними коттедж…
– Именно так я и собираюсь поступить и не нуждаюсь в твоих советах.
– Тогда начинай искать дом.
– Уже начала.
На мгновение он умолк, и она удовлетворенно подумала: «Наконец-то мне удалось немного сбить с него спесь».
Но это было всего лишь на мгновение.
– Ты что-то нашла?
– Сегодня утром я посмотрела один дом, но он мне не подошел.
– Где?
– Здесь. В Ланьоне. – (Он молчал, ожидая продолжения.) – Называется Бозифик, – неловко добавила она.
– Бозифик! – Он, казалось, обрадовался. – Это же чудесное место!
– Ужасное!
– Ужасное? – Он ушам своим не верил. – Мы говорим о коттедже на холме, где когда-то жил Обри Крейн? Тот, что Керноу унаследовали от тетушки со стороны мужа?
– Тот самый, но он жуткий, и жить там невозможно.
– Что значит «жуткий»? Там что, привидения?
– Не знаю я! Просто жуткий, и все.
– Если там обитает привидение Обри Крейна, вы с ним всласть повеселитесь. Моя мама помнила его, говорила, он был очень славным. И детей любил, – добавил он, но Вирджинии его слова показались классическим non sequitur[2].
– Мне все равно, что за человек он был, и я не собираюсь арендовать этот дом.
– Почему?
– Потому.
– Назови мне три убедительные причины.
Терпению Вирджинии пришел конец.
– Ради всего святого…
Она попыталась подняться на ноги, но Юстас со стремительностью, неожиданной для такого крупного мужчины, схватил рукой ее запястье и заставил Вирджинию сесть обратно на траву. Разъяренная, она посмотрела в его глаза и увидела, что они превратились в холодные голубые камешки.
– Три убедительные причины, – повторил он.
Она перевела взгляд вниз, на его руку, удерживавшую ее запястье. Он и не подумал выпустить ее, и она сказала:
– Там нет холодильника.
– Холодильник я тебе одолжу. Вторая причина?
– Я уже говорила. Там жуткая атмосфера. Дети никогда не жили в подобных местах. Они придут в ужас.
– Вряд ли, если только у них не такие же куриные мозги, как у их мамаши. Причина номер три?
Она безнадежно пыталась придумать какую-нибудь вескую, значимую причину, что-нибудь, чтобы оправдаться перед Юстасом за свой неосознанный страх перед странным домом на холме. Однако ей приходили на ум лишь слабые отговорки, каждая из которых была еще менее убедительна, чем предыдущие.
– Дом слишком мал, он грязный, мне негде будет стирать детскую одежду, и я не знаю, есть ли там утюг или газонокосилка, чтобы подстригать траву. И там нет сада, просто лужайка, а мебель в комнатах такая унылая и…
Он перебил ее:
– У тебя нет причин отказываться от него, Вирджиния, и ты это прекрасно знаешь. Все это просто чертовы оправдания!
– И за что же я, по-твоему, оправдываюсь?
– За то, что не решаешься воспротивиться воле свекрови, или этой вашей няни, или их обеих. За то, что не можешь принять бой, отстоять свои права и растить детей так, как сама считаешь нужным.
Гнев на него застрял у нее в горле тяжелым комом, лишая дара речи. Она почувствовала, как запылали щеки, как по всему телу пробежала дрожь, однако, хотя это не укрылось от его внимания, он продолжал говорить – спокойно произносил все те ужасные вещи, которые она загоняла на задворки своего сознания уже много лет, ибо у нее не хватало мужества взглянуть им в лицо.
– Я думаю, ты ни черта не можешь дать своим детям. Ты палец о палец ради них не ударишь. Ты не привыкла стирать и гладить, за тебя это всегда делал кто-то другой, и сейчас ты не собираешься начинать. Тебе просто неохота утруждаться устройством пикников и чтением книжек перед сном. Твой страх никак не связан с Бозификом. Любой дом окажется для тебя нехорош. Сойдут любые предлоги, лишь бы не признаться себе, что ты, черт побери, просто не способна позаботиться о собственных детях.
Прежде чем последние слова сорвались с его уст, она вскочила на ноги, вырывая свою ладонь из его руки.
– Это неправда! Ничего подобного! Я хочу, чтобы они были со мной! Я хотела этого с того самого момента, как приехала сюда!
– Так забери их, ты, симулянтка!
Он тоже вскочил, и они выкрикивали оскорбительные слова так, будто их разделяла целая пустыня, а не три фута некошеного газона.
– Именно так я и собираюсь поступить! Именно так, уж поверь мне!
– Поверю, только когда увижу своими глазами!
