– Не твоя? Тебя никогда нет дома… иногда ты не показываешься целый день. Ты обедаешь в клубе в Релкирке… я совсем тебя не вижу.
– Пусть я такой. Но и все остальные мужья в округе такие же! По-твоему, чем занимаются их жены? Сидят и льют слезы?
– Мне тоже интересно. Может, ты мне скажешь?
– Они общаются – вот что они делают. Возят детей в конный клуб, играют в бридж, думаю, ухаживают за садом.
– Я не играю в бридж, – ответила Вирджиния, – а дети не хотят кататься на пони. Я с удовольствием занималась бы садом, но в Кирктоне нет сада, а только тюрьма для цветов с четырьмя стенами и злющим садовником, который не позволяет мне даже срезать гладиолусы для букета, не согласовав это с ним.
– Ради бога…
Но она не могла остановиться:
– Я смотрю на других людей: на обычные пары, как они приезжают по субботам в Релкирк. В солнце или в дождик, всей семьей, с детьми. Делают покупки, едят мороженое, потом заталкивают пакеты в свои старенькие машинки и едут домой, и видно, как они счастливы и как им хорошо вместе.
– Боже ты мой! Неужели ты хочешь такой жизни?!
– Я не хочу все время сидеть одна.
– Одиночество – состояние души. С этим можешь справиться только ты сама.
– А тебе никогда не бывало одиноко?
– Никогда.
– Значит, ты женился на мне не ради того, чтобы я составляла тебе компанию. И не потому, что я – блестящая собеседница.
– Нет.
Он говорил холодно, с каменным лицом.
– Тогда почему?
– Ты показалась мне хорошенькой. Напоминала нимфу. И ты была очень мила. Моя мама сказала, что ты очень мила, и твоя мама тоже мила, и все, черт побери, складывается очень мило!
– Но ты же не мог жениться на мне только потому, что этого хотела твоя мать?!
– Нет. Но видишь ли, мне надо было на ком-то жениться, и тут подвернулась ты – очень вовремя.
– Я не понимаю…
Он ничего не ответил. Некоторое время Энтони молчал, руководствуясь, вероятно, остатками благородства, не позволявшими выложить ей всю правду. Но Вирджиния зашла уже слишком далеко и поэтому настойчиво повторила: «Энтони, я не понимаю» – и напрасно, потому что он потерял терпение и выпалил ей в лицо:
– Потому что я получал Кирктон только при условии, что женюсь, прежде чем вступить в наследство. Дядя Артур беспокоился, что я никогда не остепенюсь, что разорю поместье, если буду жить в нем один… Уж не знаю, о чем он там думал, но он однозначно указал, что Кирктон я унаследую, только будучи женатым!
– Так вот в чем дело!
Энтони нахмурился:
– Ты не обиделась?
– Пожалуй, нет. А стоило?
Он потянулся рукой к ее руке… машина слегка вильнула, когда он накрыл ее своей ладонью.
– У нас все в порядке. Наш брак, может, и не лучше, но уж точно не хуже, чем у других. Иногда стоит быть честным, так сказать, прояснить ситуацию. Чтобы знать, как реально обстоят дела.
Она спросила:
– А ты не жалеешь? Я имею в виду, не жалеешь, что женился на мне?
– Нет. Не жалею. Я жалею только о том, что это случилось, когда мы были еще слишком молоды.
Как-то раз Вирджиния осталась в доме одна. В полном одиночестве. Была суббота, после полудня. Мистер Макгрегор, управляющий, поехал в Релкирк, захватив с собой миссис Макгрегор. Энтони играл в гольф, няня увела детей на прогулку. Пустой дом, никаких дел и забот. Не надо стирать, не надо печь пироги, гладить белье или ухаживать за садом. Вирджиния бродила по дому, переходя из комнаты в комнату, ее шаги эхом отзывались в длинных коридорах. Тишину нарушало только тиканье часов; повсюду царил идеальный порядок, чистота. Так хотел Энтони. Так он представлял себе свой дом. Ради него он на ней женился. Она вышла в холл, распахнула парадные двери и стала спускаться по лестнице, надеясь, что заметит в парке няню с детьми; она побежит им навстречу, схватит Кару в объятия, стиснет ее и будет долго-долго держать, словно доказывая себе, что та действительно существует, что Кара – не вымысел, который Вирджиния, словно безумная старая дева, породила в своем воображении.
Однако няни нигде не было видно, и в конце концов Вирджиния вернулась по лестнице в дом – больше идти ей было некуда.
Неподалеку от них жила молодая женщина по имени Лиз, ее муж был адвокатом. Он работал в Эдинбурге, но жили они в паре миль от Кирктона, в старинном, заново перестроенном пресвитерианском особняке с живописным садом, в котором весной расцветали нарциссы, и загоном для пони.
