На втором этаже что-то упало и с гулом покатилось. Девочка кряхтела и ставила огромную вазу на свое место. Мутная зеленоватая жижа разлилась по истоптанной ковровой дорожке. На пол повалились высокие унылые подсолнухи. Посыпались желтые лепестки. Повеяло болотистым запахом. Девочка зажала тонкими пальчиками носик и собрала цветы одной рукой. На платье отпечаталась зеленая слизь от раскисших стеблей. Девчушка принялась размазывать ее по всему платью, предполагая, что так от нее может избавиться. Теперь запах затхлости шел и от платья. Ковер небрежно скрутили и с трудом сбросили с лестницы на первый этаж. Под его тяжестью удара с пола поднялась пыль.
Старик охнул и, прихрамывая, метнулся к лестнице. Боль кольнула между мышцами бедра.
– Лиллиан, чегой это там у тебя происходит?
– Деда, я сейчас все уберу! Только не поднимайся!
Только сейчас он обратил внимание на сваленный под ногами предмет. Дорожка с мокрым пятном была скручена в косую трубочку. В носу щекотал запах пыли и застойного болота.
– А чегой-то не так с ковром-то?
На лестнице появилось овальное белое личико с косичками разной толщины.
– Он плохо пахнет.
Старик подхватил дорожку за один край и вытянул ее из дома, оставляя после себя мокрый след на полу. Девочка вооружилась ведром и тряпкой с чердака третьего этажа и принялась исправлять последствия своей неосторожности. Правильно мама говорила: «Не носись по коридору, как угорелая. Вот столкнешься с кем-нибудь и расшибешься или уронишь еще что-нибудь и, не дай Бог, разобьешь. Так и пораниться немудрено. Ты хочешь до конца дней своих в углу стоять? Или все же осознаешь свою выходку и все исправишь?». Слава Богу, что ваза не разбилась. Ведь проказница не особо любила собирать мозаики. Только мать была в силах наказать ее за подобную случайность: поставить в угол, не угостить сладостью или не отпустить на прогулку. Но в обязательном порядке перед наказанием нужно исправить свою шалость: постирать белые чулки после прыжков по грязным лужам; поймать кузнечиков по всему дому, потому что им было необходимо погреться у камина, чтобы не промокнуть и не заболеть под дождем; зашивать дырку на белой скатерти после того, как ее поковыряли вилкой и затем перешивать, поскольку дырка была стянута черными нитками. Привычка все исправлять, однако, выработалась и прижилась. Но теперь никаких наказаний за проказы не последует. На данный момент дедушка не в состояние даже повысить голос на нее. В последнее время он стал очень мягким и чувствительным. Порой она замечала, как по щеке старика течет скупая слеза. Иногда он с отцовской нежностью подходил, обнимал ее за плечики и целовал в макушку. Ведь она для него маленький черноволосый ангелочек, который ниспослал к нему сам Бог. А эта усадьба – это гнездышко, это то место, где маленький птенчик должен расти в тепле и уюте, купаться в прохладном озере и получать удовольствие от домашней сладкой выпечки с любимой ежевикой. Вот только птенчик не любит ежевику и не уплетает ее за обе щеки.
После уборки девочка переодела платье и спустилась на первый этаж. Стоял аромат жженого сахара и свежего хлеба. Она скорчила гримасу и принялась искать дедушку. На полу лежала редкая дорожка из смятых желтых лепестков и протяженная мокрое пятно, которое сменяло свое состояние в парообразное. Возможно, старик унес ковер за дом, чтобы самому его прочистить. Она хохотнула и принялась собирать упавшие лепестки. Они указывали путь за дом.
Жар не слабел. За углом дома, по широкому проходу между стеной и забором расположилась цветочная клумба, как шишка на запущенном газоне. Толстые шмели лениво парили над желтыми тюльпанами. Их листья невзначай дотрагивались до тонких ножек и туфелек. Девочка поняла, что ей нужно идти по дорожке из примятой травы – желтых лепестков она больше не обнаружила. В тонких пальчиках скручивался и раскручивался смятый лепесток: туда и обратно, туда и обратно. Потом перед ее глазами появилась ковровая дорожка. Форму трубочки она потеряла и валялась на траве, как раскисший вафельный стаканчик от, упавшего на горячий асфальт, мороженого. Кажется, что темное пятно увеличилось в размерах. В паре метров от ковра стоял дедушка и с открытым ртом смотрел за забором на поле с высокой, почти по грудь, травой. Козырек твидовой шляпы вилял на ветру. Борода и низ рубахи не отставали. На зеленоватой клетчатой рубашке по спине расплылось темное пятно от пота. Черные глаза теперь стали похожи на черные дыры, поглощающие информацию извне. Его мощные руки в иссиня-зеленых венах казались еще больше и повисли как неживые. Так же бездыханно свисали с кресла руки матери, когда она закуривала или пила чай, или принимала у себя дома гостей.
– Деда, ты чего там стоишь?
Она жмурилась – солнце слепило. Чтобы лучше видеть, девочка приложила ладошку к тонким бровкам. В другой руке она крутила лепесток. Услышав голос, глаза старика забегали. Он не оборачивался.
– Ты что-то там увидел?
Старик громко сглотнул, смочив пересушенное горло, и проскрипел:
– Где это мы, Лиллиан?
