Первый — массивный, широкоплечий, с телом, испещрённым старыми шрамами и наколками. Опытный взгляд без труда прочитал бы на нём карту прошлых ошибок, переделанных историй и решений, за которые пришлось платить. Грубое лицо с тяжёлым подбородком, нависшая бровь, маленькие, бесстрастные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме привычки к этой работе.
Рабочий комбинезон давно утратил цвет, ткань покрывалась старыми бурыми пятнами. Ботинки выглядели такими же тяжёлыми, как и он сам.
Второй был его полной противоположностью — худой, жилистый, словно выжатый досуха. Ввалившиеся глаза блестели нездоровым светом, губы нервно дёргались, будто он жевал что-то невидимое. Вздутые вены, протянувшиеся под кожей синими прожилками, напоминали корни, проросшие вглубь.
Одежда висела мешком, а на шее, под грязной тканью, угадывались следы старых уколов.
— Вставай — голос первого звучал низко, тяжело, безразлично, с той железной ноткой, к которой люди привыкают в местах, где приказ — закон.
Вектор не сдвинулся, лишь исподлобья посмотрел на них.
— Я сказал, вставай — повторил громила, наклонившись ниже.
— Сложно — ровно ответил Илья, поддёргивая цепь.
Тот фыркнул, ухватился за ворот и резко дёрнул вверх, вынуждая подняться.
— Теперь лучше — буркнул он, давая слабину.
Худой усмехнулся, развернул сложенные листы и небрежно протянул.
— Поздравляю, дружище, ты устроился на работу! — сиплый голос с еле заметной картавостью прозвучал с издёвкой.
Вектор даже не посмотрел на бумаги.
— Ой, не пыжься, тут все сначала понтуются — фыркнул торчок. — Держи, читай, если умеешь.
Вектор поймал себя на мысли, которая неожиданно показалась ему забавной. Он не испытывал страха, чувства злости или желания сорваться. Внутри не было паники или гнева — только холодное, отстранённое спокойствие. Неосознанное, не было решением, просто вдруг проявилось, словно всегда жило где-то глубоко внутри, как защитный механизм, о котором он раньше не догадывался.
Месяц назад в подобной ситуации Илья бы запаниковал, а сейчас ничего этого не было. Только ясность. Прямо сейчас не убивают — значит, всё в порядке.
Сопротивляться бессмысленно, пока нет шанса. Доказывать тоже — это ничего не изменит. Значит, остаётся ждать, наблюдать, запоминать.
— Так и запишем: полный пансион — с ухмылкой протянул худой, переворачивая бумаги. — Жильё, еда, работа…
— …и ноль шансов выбраться? — без эмоций закончил за него Вектор, медленно поднимая взгляд.
Здоровяк наклонился ближе, ухмыляясь, в голосе прозвучало почти дружелюбное наставление:
— Да ладно тебе, один тут и на мели. Правила простые, малой. Никто никого за горло не держит. Халтура тяжёлая, открутишь срок — свободен. Тут не хапуга, не в кандалы же берём.
— Должность-то какая! — хохотнул торчок, потрясая документами. — "Техник стоков". Это ж элита нашего общества!
— Фильтры драть, трубы разбирать, насосы латать — здоровяк хмыкнул, будто про обычные дела толковал. — А если не фартанёт, будешь багром дерьмо тягать, чтоб система не встала.
— Да не парься! Всё по закону. Сам руку поставишь, сам согласишься.
— А если не подпишу?
Торчок усмехнулся, поднял три костлявых пальца.
— Тогда у нас три варианта.
Первый вытянулся вверх.
— Голод. Просто посидим, подождём, пока сам к нам попросишься.
Второй последовал за ним.
— Боль. Классика жанра, но работает. Этот шарит.
Третий палец вздрогнул, прежде чем остаться вытянутым.
— Ну и резервуар.
Он склонился ближе, добавил:
— В курсе, что в этих баках плещется? Поплавать хочешь?
Здоровяк, стоявший рядом, только сложил руки на груди.
— Тебе решать, караванщик.
Они оба смотрели на Вектора, выжидая.
Удар в бок вырвал воздух из лёгких, рёбра сжались, мышцы скрутило в судороге ещё до того, как мозг успел понять, что произошло. Следом пришла новая волна боли — размашистый кулак в скулу, тяжёлый, отработанный, без излишней жестокости.
Голова дёрнулась в сторону, по губе потекла горячая струя, рот наполнился терпким привкусом крови. Перед глазами не потемнело — не собирались вырубать, просто напомнили, кто здесь главный.
— Медленно думаешь, караванщик — лениво протянул здоровяк. Голос даже не звучал злым — скорее, усталым, будто объяснял одно и то же каждому новенькому.
Худой раздражённо дёрнул бумагами, фыркнул, сунул их за пазуху. Не дождавшись ответа, махнул рукой.
— Пусть валяется, поразмыслит. Времени у него теперь — хоть залейся — прогнусавил он, скользнув взглядом по скрючившейся фигуре.
Здоровяк лишь хмыкнул в ответ, проверил цепь у стены, убедился, не ослабла, развернулся и ушёл. Шаги растворились в постоянном шуме — утробном урчании насосов, заедающем скрежете механизмов, чавкающем перетекании жижи из резервуара в резервуар. Этот звук тошнил не меньше, чем запах.
Дыхание постепенно выровнялось. Боль в боку отступила, осталась тупым, ноющим фоном. Голова гудела, в ушах звякало эхо удара.
Мысли метались: если бы не открыл рот в ангаре, не встрял за Грача, не перечил Кодексу. Мельком подумал, наверное так и выглядит настоящее взросление, расплата за выбранный путь преследует не день и не два. Слушал бы Мрака, был бы уже в рейде.
