Пауза заятнулась. Вячеслав осознавал, как внутри нарастает раздражение — оно перемешивалось с тревогой, ненавистью и нетерпением. Казалось, достаточно одного резкого слова или жеста, и человек напротив превратится в прах, разрушив вместе с собой все ответы, которые так нужны.
— Ну? — негромко бросил Жилин, заглядывая в глаза, наполненные древней, бесцветной глубиной. — Рассказывай. Про свой путь.
— Ты сам говорил о Рое на суде, — заговорил старик негромко, слова царапали горло изнутри. — Красиво говорил, уверенно. Многие слушали и действительно услышали, даже те, кто обычно глух.
Вячеслав промолчал, лишь слегка склонив голову, внимательно наблюдая за каждым движением старика. Сколько же у них глаз и ушей?
— Рой существует, — продолжал тот спокойно, ведь объяснял очевидное. — Он реален, не миф или страшилка из пустошей. Рой — как прилив, ветер, как сама смерть. Это нельзя остановить, только пережить. Иногда отклоняется от привычного маршрута. Атака на ваш караван была случайностью. Дыхание, всплеск. Понимаешь?
Старик умолк, на мгновение потерялся в собственных мыслях, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на страх. Или память о пережитом ужасе.
— У нас… — заговорил ещё тише, — называй это орденом, если хочешь… сохранились древние писания. Передавались они устно, позже были записаны со слов. Почему их изложили в виде притчи — неизвестно. Может, основателя преследовали, может, говорить прямо было нельзя. Или сам до конца не понимал, с чем столкнулся.
Жилин не шевелился. Между ними тихо потрескивала лампа, бросая на стены кривые тени, слушая, как голос старика пересказывает древнее писание.
“Когда небо стало тяжёлым и земля покрылась солью, человек ушёл в камень. Спрятался под корой машин, укрылся в логове меди и железа. И думал, что избежал гнева. Но гнев не исчез. Он замкнулся в бесконечный цикл, безмолвный и неостановимый, словно дыхание самой земли.
Он движется вдоль невидимой грани, о которой не сказано ни слова, но которую нельзя пересечь ни снаружи, ни изнутри. И человек охраняет свою колыбель, не ведая, отчего именно, и не зная, для чего. Снаружи что-то царапает камень, бьется в стены ветром и песком, не в силах проникнуть за грань. Внутри же люди, потерявшие память о вечном, иногда тревожно прислушиваются, но всегда возвращаются к жизни, забывая о шёпоте пустоши.
Одни говорили, гнев — лишь ветер, соль и песок, стихия без цели и разума. Другие же верили, что цикл осмыслен, глубоко под землёй вращаются шестерни и механизмы, управляемые неким зовом. Этот цикл знает о людях и ведёт свою странную, недоступную пониманию игру.
Но никто не знал истины, потому было сказано: не вглядывайся в пустоту, не прислушивайся к шёпоту за гранью, не пытайся разгадать разум цикла.
Но однажды цикл остановится, и в тот миг все поймут, зачем существовал гнев и для чего была проведена невидимая грань. Тогда соль снова покроет железо, а человек вспомнит то, что боялся знать.”
Старик долго молчал, глядя куда-то мимо Жилина, словно тот уже исчез из комнаты и осталась лишь старая память, которую надо было собрать заново. Наконец он вновь заговорил, не поднимая взгляда, звучал тихо, отстранённо, будто разговор шёл с тенью собственного прошлого.
— Мы считаем, на Рой не стоит смотреть. Нельзя изучать, приближаться к нему, пытаться понять. Контакт с ним — беда, я не скажу тебе, какая именно. Я не знаю. Никто не знает. Все, кто пытался увидеть ближе, прикоснуться — исчезали. Либо теряли себя, превращаясь в тени и пустые оболочки, либо вовсе растворялись пеплом на ветру.
Он медленно провёл пальцами по столу, и в этом движении была печаль, смешанная с какой-то детской беспомощностью.
— За столетия из этого страха выросло многое. Пророки и храмы были бы тупиком. Наш путь тоньше. Мы пустили корни в язык, в повседневность, шёпот у костров, считалки детей. В байки, которые повторяют водители, в анекдоты о пустошах и тенях на горизонте, в поговорки, чей смысл уже давно никто не помнит. Люди сами передают это друг другу
Старик вдруг поднял взгляд, и в глубине усталых глаз мелькнуло живое — не фанатизм или вызов, а тихая, спокойная уверенность.
— Мы создали культурный код, Вячеслав. Внедрили настолько глубоко, что уже не вырезать. Даже тебе. Даже если ты сожжёшь нас всех, до последнего.
Жилин помедлил с ответом. Он думал, неподвижно глядя на лампу, чья тусклая нить, казалось, устала и вот-вот погаснет. Внутри внезапно что-то сдвинулось, щёлкнуло, словно давно ждавший своего времени замок.
Он вдруг вспомнил слова, которые слышал всю жизнь, но никогда не слушал внимательно. Они звучали одинаково у старых водителей, бойцов, у тех, кто стоял ночью в карауле. Про дым, поднимающийся далеко на горизонте, про тени, стелящиеся по песку, когда кто-то спешит по дорогам пустошей, про шёпот, который нельзя слушать слишком долго.
